— Иди сюда, горе мое, — Татушка вооружилась большим гребнем, — распутывать будем.
— Нет, — Род испуганно попятился, — я лучше сам.
— Иди, иди, а то ты сам, пожалуй, так расчешешь, что от всей бороды хорошо, если три волосинки останутся, — Татушка решительно ухватила мужа за кафтан и усадила на стул. — А Скори там что делал? Советы давал?
Род кивнул и подставил жене многострадальную бороду, решив, что лучше он потерпит экзекуцию, чем нечаянно проболтается Татушке о том, что рассказывал Бес. Лешачиха, если хотела, умела так задавать вопросы, что как не хитри, а все равно проговоришься. Род кряхтел, страдальчески подняв глаза к потолку — распутыванию борода поддавалась с трудом.
Утром, после завтрака, мы с Татушкой отправились обучать меня всяческим волшебным премудростям. Дик, естественно, увязался следом.
Татушка учила меня пользоваться лозой. Лоза — это такая раздвоенная веточка, которую нужно держать параллельно земле, и когда она начинает вдруг сама двигаться, это означает, что в данном месте либо протекает подземная река, либо залегают какие-нибудь минералы, либо что-нибудь еще по вашему запросу. Дело усложнялось тем, что к этому прибавлялись определенные заклинания, с помощью которых можно вытаскивать на поверхность все, спрятанное под землей.
Трудная это оказалась работа. Никогда не думала, что запоминать заклинания такая сложная вещь. Важно было не перепутать последовательность слов и одновременно представить себе зрительно чего же я должна добиться. Татушка предложила мне вызвать ручеек. Как и следовало ожидать, когда я попыталась совместить эти два занятия, я, конечно, все перепутала, или что-то перепуталось у меня в мозгах, и из темных глубин моей дурной головы выплыли какие-то совершенно дремучие образы.
Земля на прекрасной полянке вдруг заколыхалась, запахло плесенью, веселая лужайка покрылась мутной водой, потом затянулась ряской, по краям образовались камыши и прочие болотные кочки и колючки, и из середины этого благолепия высунулась внушительных размеров змеюка ярко-синего, прямо-таки ультрамаринового, цвета, о семи головах на длинных толстых шеях. На центральной (самой длинной) шее красовался золотой обруч. Каждая голова оканчивалась оскаленной пастью, из коей торчал раздвоенный язык, и где помещались два ряда острых зубов. И все это многоголовое барахло очень неаппетитно смотрело в мою сторону и погано шипело, брызгая ядом.
Я в страхе попятилась, вцепившись мертвой хваткой в собачью шкуру. Дик оскалился и глухо зарычал. Одна Татушка не только не потеряла присутствия духа, но, давясь от хохота, тихо осела на траву. Что здесь было смешного, мне в тот момент понять не удалось, потому как от ужаса мозги снесло прямо через пятки глубоко в землю, естественно, вместе с остатками интеллекта и здравого смысла.
— Доброе утро, Степанида! Да не поблекнет во веки веков твоя кожа! — проговорила Татушка, пытаясь героическими усилиями подавить рвущийся наружу смех. — Прости мою ученицу за беспокойство. Не по злому умыслу она тебя потревожила.
Голова с золотым обручем повернулась к лешачихе, остальные почтительно притихли и перестали плеваться.
— Доброе утро и тебе, Татуш-ш-шка, да будут твои волос-сы ещ-щ-ще зеленее, — прошипела она. — Ученица, говориш-ш-ш-шь? Виж-жу, не из наш-ш-ших краев девица и одета не по-наш-ш-шенски. А чтой-то пес-с-сс твой ее так защ-щ-щищ-щ-щ-щает? Иш-ш-шь, как ос-скалился. Как будто я ее с-с-съем. Не с-с-съем я ее, разве что с-с-слегка понюхаю, чтоб на будущ-щ-щее знать. Если ты, конечно, за нее ручаеш-ш-ш-шься.
— Ручаюсь, Степанида. Она хорошая барышня, добрая. А пес? Так это ее пес. В своем мире она ему хозяйкой была, да только там он погиб, а здесь вот встретились. Теперь он при ней неотлучно. А зовут ее Алиса. Вот обучу ее всему, что знаю, а потом она в город отправится, дальше учиться.
— Ну, подойди с-с-сюда, Алис-с-с-са, — и Степанида снова обернулась ко мне всеми своими головами. В глазах этих замечательных созданий проснулся плотоядный блеск. — Подойди, не бойс-с-с-ся.
Я судорожно сглотнула и на нетвердых ногах шагнула к краю болота. Степанида вытянула шею с золотым обручем и коснулась моей ладони раздвоенным языком. Дик напрягся, шерсть на загривке у него встала дыбом, глаза налились кровью. Дальше все произошло практически мгновенно. Одна из голов резко дернулась в мою сторону и впилась мне в запястье острыми зубами. Я дико заорала, из руки веселой струйкой побежала кровь. Дик рванулся к гидре и вцепился совсем немаленькой пастью в ее брюхо. Степанида тоже заверещала всеми семью глотками. Зубы на моем запястье разжались, и я рухнула на руки к подоспевшей Татушке, ничего не соображая от боли.
Пес отпустил змеюку, ополоснул морду в воде и стал быстро зализывать мою рану. Что-то ему там не нравилось. Я не видела что именно, но он терпеливо пытался вытащить какую-то штуку. Наконец ему это удалось, и он положил мне на живот маленький предмет белого цвета, похожий на… кость! Мою, что ли?!
