Бальтазар почувствовал. Провел языком по кружку мышц, подразнил их самим лишь кончиком, вошел внутрь ненамного, лишь обозначить свои намерения продолжить и поднял голову. Хотел посмотреть. На покрытые поволокой желания глаза, на припухшие губы. Провел пальцами по бедрам и ощутил легкую едва заметную дрожь тела. Андри был сейчас таким чувствительным, таким открытым. Бальт буквально задыхался от нежности, которая его накрывала. Наслаждался каждой секундой этой внезапно особенной близости.
Он не был уверен, что Ричард и Аз хоть как-то примут или одобрят его чувства. Нет, он будет молчать о них, не желая показывать такое им. Но они узнают, рано или поздно. Аз почувствует, Ричард заметит. Андри поделится.
Но сейчас не об этом. Сейчас он может быть собой. Улыбнулся Андри, поцеловал в бедро и вновь вернулся к прерванному, но заявленному занятию. Проскользил по мышцам жадными губами и скользнул внутрь языком.
— Давай, малыш, — прошептал Самандриэль, сильнее раздвинув ноги.
Никогда, за все время, он не позволял себе слабости. Но здесь и сейчас ему хотелось открыться. И ему очень не хотелось, что бы этот мальчишка стал таким же, как они. Он вернулся сюда, потому что устал, чертовски устал. А еще потому, что Роман позвал. И кажется, что Самандриэль понимал зачем.
Он двинул бёдрами, стиснув волосы Бальта меж пальцев. Бальтазар мягко обхватил эти чудесные бедра, которые обожал, и двинул языком внутри, так же ласково и нежно. По кругу, вдоль, поперек, одновременно и лаская, и дразня. Упорно, настойчиво языком внутри, а снаружи — губами, вылизывая и смачивая. Делясь своим наслаждением и чудесными ощущениями общности. Никаких резких движений, сама лишь до слез пробивающая чувственность. И ласки, что сводили с ума и его самого.
— Хочу тебя, — прошептал Андри, срывающимся голосом, — давай уже.
Бальтазар не мог не послушаться, Андри имел над ним полную власть. Навис над ним снова, обнял за бедра и вошел, тут же скользя ладонями выше, под спину, обняв, прижался всем телом, лишь опираясь на локти. Смотрел в глаза, не отрываясь, даже во взгляде показывая насколько глубоко и верно он любит. Но не скажет ни слова. Сейчас не скажет. Двигался медленно, размеренно, но каждое движение внутрь пробивало его посильнее любого тока. Он готов убивать, делать все, что угодно, но он хотел быть с Андри. Смотреть в глаза и, пусть это слишком по-детски и слишком фантастически — мечтать, что видит отзвук, отклик, отзыв на свои чувства где-то в глубине сейчас необычно мягкого серебра.
— Сильнее, малыш, сильнее, — простонал Самандриэль, притянув Романа к себе и жадно целуя в губы. Двигал бёдрами, выгибался в спине, чтобы прижаться сильнее и не переставал целовать.
Творилось что-то безумное, не хватало воздуха, Андри был таким жарким и таким почему-то родным, таким своим, что Бальт лишь крепче и крепче стискивал его в своих объятьях и двигался сильно, мощно, до конца, как хотелось обоим, чтоб затушить сладкий жар страсти и желания. И стонал прямо в поцелуи, потому что к чертям весь контроль и нормы поведения, нравоучения и советы, только обнаженные душа и сердце. Еще несколько толчков и Андри со стоном кончил, испачкав их обоих в сперме. И Бальт даже не подстраивался, потому что Андри увлек и его в свой оргазм. Вернее, в один, общий на двоих.
В голове был туман, и уж точно никуда не хотелось. Он не выходил, не сдвигался, продолжал быть так близко к Андри, как был и как хотелось, не смотря на разрядку. Мягко и легко, на контрасте со страстными, жаркими поцелуями совсем недавно, коснулся губ Андри и, оторвавшись, посмотрел в глаза.
— Я могу остаться?
Самандриэль отстранил Бальтазара, встал, а затем посмотрел на лежащего в его сперме парня.
— Уходи, — сказал он тихо, — и лучше не из спальни, а из дома. Денег Аластора хватит, чтобы начать новую жизнь. Уходи, пока можешь, иначе ты станешь таким же, как мы. Ты еще можешь быть нормальным. Поверь, от этого устаешь. Уходи, пока я тебе позволяю. Иначе потом я уже не позволю тебе уйти. Я бы предложением воспользовался.
Андри, не отрываясь, смотрел в глаза Бальтазара. Он осознал, что ему нужен этот парень. Он, всю жизнь возносивший себя на пьедестал, довольствовавшийся восхищением в чужих глазах, легко разбивающий сердца и жизни, осознал, что ему не хватает этой молодости. Ему не хватает того, чтобы его любили и превозносили не из-за желания обладать. Он просто устал. Но и знал, что иначе жить уже не сможет, не захочет. Да и не сможет этому парню ничего дать, просто сломает ему жизнь. Впервые в жизни Новак этого не хотел. Слишком много жизни и желания жить, любить было в Романе.
Бальтазар, не теряя зрительного контакта, встал и подошел вплотную, прижал каким-то странно уже привычным жестом ладонь к щеке Андри.
— Я не уйду, — качнул он головой, смотря в глаза, — мой смысл жизни здесь. И я не стану таким же как вы, пока во мне горит любовь. Просто позволь мне быть рядом с тобой, это все что мне нужно.
— Идиот, — покачал головой Самандриэль, — идем в душ, я хочу спать. И может уже перенесешь свои вещи, чтобы не бегать каждый раз?
