Тёмные времена полностью

Слабый порыв ветра, испуганного, затихающего, донес до них хриплое клокотание, вырывающееся из глоток Тварей, тихий шорох осторожных шагов, и за границами света то тут, то там замелькали бледно-зеленые огоньки ненавидящих глаз.

Зотик сглотнул и немного неловко вытащил из ножен меч-бастард, скованный под его руку. Светлая сталь с вкраплениями серебра ободряюще подмигнула хозяину бликом от костра.

Звонко щелкнула тетива, и тишина взорвалась многоголосым воем — Кэй никогда не промахивался. Испуганно завопили люди, подобно стаду бессмысленно сбиваясь возле костров, в ужасе глядя на враждебную темноту, протянувшую цепкие щупальца к тлеющим уголькам жизни.

«Не отходи от костра», — билось в голове мальчишки, когда Делик сорвался с места, сверкнули топоры, обрушиваясь на выскочивших словно из ниоткуда Тварей, разрубали крепкие черепа, крошили кости, отшвыривали тяжелые тела в стороны.

«Не отходи от костра», — звоном тетивы отдавалось в висках, и стрелы с широкими наконечниками-срезнями без промаха выбивали существ из плотной стены живой Смерти, что окружила огрызающихся, желающих жить людей.

«Не отходи от костра», — свистел в ушах яростный шелест двух коротких клинков, и Лусус стремительно расчерчивал темноту точными и быстрыми ударами, взвивался в прыжках, изворачивался, проскальзывал между оскаленными пастями, и сталь вгрызалась в бронированные шкуры.

«Не отходи от костра», — врывался в сердце отчаянный вой Тварей, переходящий в хрип, когда ловкими ударами сверкающая сталь хлестала в руках светловолосого, скалящегося Виата, обрывала чуждые жизни и торжествующе шипела, купаясь в черной дымящейся крови.

«Не отходи от костра», — пел клинок в руках наставника жуткую погребальную песнь, ткал в воздухе узоры, бликовал в яростных отблесках языков пламени, гудящей стеной вырастающей между Тварями и людьми.

«Не отходи от костра», — стенал в ушах предсмертный хрип Медведя, оседающего на окровавленную землю с разорванной глоткой; выл отчаянием звон сломавшихся клинков в руках мгновенно погибшего Лусуса, когда незамеченная им Тварь прыгнула ему на спину; рыдал колокольчиками стон порванной тетивы Кэя, бессмысленно глядящего на темное небо мертвыми глазами; плакала помутневшая сталь длинного меча, с жалобным звоном упавшего на мерзлые комья земли, выскользнув из разжавшихся рук, и пшеничные волосы, слипшиеся от крови, разметались по снеговому савану.

Смерть подкралась тихо, едва слышно, почти ласково коснулась шеи и отпрянула назад, хрипя и содрогаясь в конвульсиях, когда не пробовавший крови меч-бастард впервые отнял не-жизнь, но вновь упорно сверкнула желтизной в глазах следующей Твари.

Боль вспыхнула и почти сразу погасла, еще несколько мгновений позволяя ощущать себя живым и слышать крики погибающих людей, оставшихся даже без той жалкой защиты, что у них была.

А потом все погасло, сметенное безжалостным мраком, нетерпеливо надвинувшимся со всех сторон.

Небо сыпало снеговой крошкой, плакало хлопьями мокрого снега, тихо ложащегося на прожженную кровью подмерзшую землю, старательно укутывало последнее пристанище невесомой белой дымкой, хоронило отнятые жизни.

Оно будет долго хранить эту тайну.

— Questo teino ancora di sdivo.

Тягучая, плавная речь коснулась неслышащих ушей и словно пробудила что-то в груди. Глухо бухнуло сердце — раз, другой… Где-то на самой границе сознания ворочалась обжигающая боль, но она долетала до него словно сквозь плотную пелену. Тело было совершенно чужим — неподвижным, холодным и непослушным. Он даже не сразу почувствовал осторожные прикосновения, которые сначала согрели теплом озябшую кожу, а потом стали обжигать горячими искрами.

Глаза ему удалось открыть с трудом: веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Когда же ему наконец это удалось, на мгновение душу захлестнул ужас — ослеп! Но потом темнота понемногу стала рассеиваться, светлеть, и он смог разглядеть очертания двух фигур, склонившихся над ним.

Один из смутных силуэтов резко поднялся, вскидывая голову, и исчез из поля зрения.

— Smeitter di armeggiare si con carrogero, — низкий бархатный голос исказился презрением.

Зрение потихоньку возвращалось, и силуэты начали обретать четкость. Словно выходя из тумана, проявлялись черты лица того, кто стоял рядом: темные, почти черные глаза, обрамленные длинными, густыми ресницами; мерцающая фарфоровая кожа, гладкая, бархатная; изгиб чувственных губ, сейчас закушенных, словно в беспокойстве; струящиеся золотые волосы, локонами ниспадающие на хрупкие плечи.

Вскинуться, забыв про боль, впитать красоту, открывшуюся столь внезапно…

— Успокойся, человек, — звенящий серебром голос словно обнял за плечи, заставляя подчиниться. — Ты слишком слаб. Потерпи еще немного.