Ллир! Мысль о нем… о… – это укрепило мое решение. Потому что в туманном прошлом Ганелона между ним и Ллиром существовала страшная связь. Я знал, что они пытаются толкнуть меня на полное соединение с Ллиром, и я знал, что даже Ганелон боялся этого. Я должен притвориться еще более невежественным, чем есть, пока все это не прояснится в моей памяти.
Я вновь покачал головой.
– Я ничего не помню.
– Даже Медею? – прошептала она и подошла ко мне плавной походкой.
В ней действительно было что-то колдовское. Мои руки приняли эту алую и белую мягкость, как будто они были руками Ганелона, а не моими. Но губы, ответившие на яростный поцелуй, были губами Эдварда Бонда.
– Даже Медею?
Эдвард Бонд или Ганелон – какая мне была разница? В эту минуту никакой.
Но прикосновение алых губ вызвало перемену в Эдварде Бонде. Какое-то странное чувство зашевелилось в нем – во мне. Я держал в объятиях ее прекрасное податливое тело, но что-то чужое и неизвестное поднималось во мне при этом прикосновении. Я решил, что она сдерживала себя, сдерживала от демона – демона, который владел ею – демона, который старался вырваться.
– Ганелон!
Дрожа, она прижала ладони к моей груди и внезапно оттолкнула меня и вырвалась. Крохотные капли пота появились на ее лбу.
– Достаточно! – прошептала она. – Ты знаешь?
– Что, Медея?
И теперь неописуемый ужас появился в ее пурпурных глазах.
– Ты забыл, – выкрикнула она. – Ты забыл меня, забыл, кто я такая,
Позже, в покоях, принадлежащих Ганелону, я ждал часа Шабаша. В ожидании я, не останавливаясь, ходил взад и вперед по комнате. Ноги Ганелона мерили шагами покои Ганелона, но человек, который ходил по помещению, был Эдвард Бонд. С удивлением я подумал о том, как воспоминания другого человека, наложенные на мозг Ганелона, переменили его.
Я подумал о том, смогу ли я теперь вообще когда-нибудь быть уверенным, кто я на самом деле. Теперь я ненавидел Ганелона и не доверял ему. Я должен был знать больше, чем думали о моих знаниях те, кто окружал меня, или, я понимал, и Ганелон и Бонд могут погибнуть. Медея ничего не скажет мне. Эйдерн ничего мне не скажет. Матолч может сказать много, но он солжет.
Я почти не осмеливался ехать с ними на Шабаш, который, я думал, будет Шабашем Ллира, из-за этой ужасной связи между ним и мной. Будут принесены жертвы.
Я не мог быть уверен, я сам, что не меня предназначили положить на алтарь перед… перед Золотым Окном?
Затем на какую-то секунду Ганелон вернулся, вспоминая обрывки событий, слишком быстро промелькнувших в моем мозгу, чтобы я мог разобраться в них. Я почувствовал только страх – страх и отвращение и странную безнадежную тягу.
Мог ли я осмелиться пойти на Шабаш? Но мог ли я не осмелиться пойти на него, потому что если я откажусь, то это будет признанием, что я знаю больше о том, что угрожает Ганелону, чем это должен знать Эдвард Бонд. И единственным моим оружием против них было то слабое знание, которое я припомнил и которое держал в тайне. Я должен идти. Даже если меня ждет алтарь, я должен идти.
Оставались еще жители леса. Они были вне закона, и солдаты Совета охотились за ними. Плен означал рабство – я хорошо помнил ужас во взгляде этих мертвоживущих людей, которые были слугами Медеи. Как Эдвард Бонд я жалел их, думая, нельзя ли что-нибудь сделать, чтобы спасти их от Совета. Настоящий Эдвард Бонд жил с ними в лесах полтора года, организовывая сопротивление и борясь с Советом. Я знал, что сейчас на Земле он беснуется в ярости, мучимый безнадежной мыслью, что он оставил работу недоделанной и что друзья его брошены на волю черной магии.
Возможно, мне придется разыскать лесных жителей. Среди них, по крайней мере, я буду в безопасности, пока моя память полностью ко мне не вернется. Но когда она вернется, тогда Ганелон будет в ярости, очутившись лицом к лицу со своими врагами, в самой их гуще, вне себя от собственного бешенства и унижения. Мог ли я позволить подвергать жителей лесов такой опасности, которой станет лорд Ганелон, когда память его вернется. Мог ли я подвергать себя такой опасности – их мести, потому что их будет много против меня одного?
Я не мог идти и не мог оставаться. Я нигде не мог находиться в безопасности, потому что Эдвард Бонд мог стать Ганелоном в любую минуту. А опасность подстерегает меня повсюду. От повстанцев и от каждого члена Совета.
Она могла прийти от бесшабашного насмешливого Матолча.
От Эйдерн, которая наблюдала за мной своими невидимыми холодными глазами из-под тени капюшона.
От Гаста Райми, кем бы он ни был. От Арис, или от рыжей ведьмы, но скорее всего от Медеи, подумал я, да, от Медеи, которую я люблю!
А к вечеру пришли две девушки-рабыни, принесли пищу и новую одежду. Я торопливо поел, переоделся в простые полотняные брюки и тунику и накинул себе на плечи королевский голубой плащ, который они держали. Маску из золотистой ткани я нерешительно повертел в руках, когда одна из девушек заговорила.
– Мы проводим тебя, когда ты будешь готов, лорд, – напомнила она мне.
– Я уже готов, – сказал я и пошел за ними.
