— Да и как я могу вас обидеть, сам такой же, если считать, конечно, движением вниз (from the English word «down») — болтал и болтал Михаил Львович, — движение от искренней любви к поэзии, от сочинения даже стихов в ранней юности, от постижения истины, к каковой всегда стремится наука, к злобе дня, политике, но потом даже и от спокойного анализа ее — к шутовству, карнавалу. В этой стране, как часто пишут коллеги… остается одно — клоунада.
— Клоунада?
— О, да! Сейчас я уже развлекаю публику. Клоун.
Она свела брови, хотела спорить, он остановил ее, мягко покачал головой.
— Не надо, не возражайте, прошу, не нужно сейчас об этом, я же до сих пор не дорассказал вам про площадь, самую удивительную в мире, как я пошел вперед, оставив торговцев будущим за спиной, и… наткнулся на новую спину. Я увидел женщин с лицом на спине, и снова бежал, бежал прочь, потому что ненавижу уродства, боль, терпеть не могу смотреть на аварии. Гармония…
— Я тоже.
— Но я сбиваюсь.
— Вы поэтому выбрали Китай, китайскую поэзию?
Поэтому? Из-за красоты. Из-за гармонии.
— Да, угадали, я полюбил ее еще совсем мальчиком, случайно, счастливая случайность, мальчик из семьи советского инженера и учительницы музыки. Но стоило мне сбежать от лица на спине, я превратился в Гулливера среди лилипутов, оказался выше всех.
— Они связали вас?
— Да, это было скопище карликов, розовые младенческие ладони, на которых лежали глаза. И снова я отвернулся, но увидел — глаза, синие, черные, блестящие, перламутровые или просто стеклянные смотрят на меня отовсюду — их продают в коробочках от шафрана.
— Шафрана? Я стала забывать слова. Шафран — разве это не такая приправа, песочного цвета?
— Шафран — цветок. Господи, куда же я вас привел, в следующий раз мы пойдем есть уху по-марсельски, вот куда добавляют шафран, и вкус получается необычайный, супом с шафраном обедают французские боги.
— Да, но я не люблю есть. Только мороженое. Это мой наркотик.
— Мороженое? Наркотик? Марина. С каких это пор вы не любите есть.
— С тех пор, как начала готовить, но не обращайте внимания, я пошутила, и он мчался дальше, обжора, обольститель, обманщик в камышовой шляпе — вас просто никто не кормил, Марина, не вы, а вас, вы до сих пор не имели случая…
Да, он был еще и знатоком разных кухонь и не просто разбирался в сплетении всех кулинарных традиций, он помнил названия всех блюд, таджин, имжадра, хо-реш-фе-сен-джан, трижды она просила его произнести это название, повторяла за ним по слогам и все-таки не могла запомнить. Это было немыслимо, да ведь и не нужно в эпоху Интернета держать в памяти, и пусть бы только это, но, рассказывая, он зачем-то все время повторял: Марина. Марина. Марина.
Она только вздыхала беззвучно, только думала сжато: «Ах вот как, вот как меня зовут».
Он позвонил в редакцию, сказал, что задерживается, увы, пусть подписываются без него, поехал на пять минут по делу, но на Садовом жуткая пробка! И сейчас же заказал пиццу, в этой подозрительной кофейне-корабле пекли и пиццы тоже, пиццу и красного вина — не слушая, что она за рулем. Она решила, что не сделает ни одного глотка, и сказала ему: хранить в памяти эти в эпоху Интернета уже не слишком нужные детали…
Он ответил быстро, он был готов. Знаю. Все знаю. Но в том-то и дело, Марина. Я ископаемое. Я уже вымер. Меня давно нет. Странник, бредущий тысячи лет назад.
Принесли густое, рубиновое мерло.
Вы? Вас нет? — говорила она, отпивая. — Вы… ведете передачу, Вы заместитель главного редактора одной из самых крупных… вы сами похвалили меня за то, что я так правильно выбрала место, и сели к входу спиной, потому что — я догадалась — вас узнаю€т даже незнакомые люди, подходят к вам на улице и здороваются!
Михаил Львович посмотрел на нее снова. Странно, печально. Жевал пиццу, запивал красным. Вдруг откатила его говорливость. И каждое слово оказалось высечено где? В ней. Она увидела: не кокетство. Так оно и есть — странник с пылью мира на сапогах, вступивший в свою осень.
Она не помнила, как доехала до дома, о чем говорила с Колей, заглянула к Теме, но он, по счастью, спал, кажется, на автомате помыла посуду, упала в постель и сейчас же уснула.
Наутро — это была пятница, на этой неделе ее выходной, Теплого в сад милостиво отвел Коля — ее никто не трогал, не трогал и потом, целый день, и она ездила на рыночек возле метро, покупала фрукты, творог у знакомых продавцов, отвечала на приветствия, в «Спортмастер» за футболками, а потом за готовым Колиным плеером в ремонт, вечером пораньше забрала Теплого, гуляла с ним по Нескучному, все это время, весь этот бесконечный, солнечный день двигаясь в плотном сияющем хмельном (мерло) тумане.
