— Объясненія? тоскливо повторилъ Кемскій. — Она плакала, рыдала, говоря, что сгубила свою жизнь, что недостойна меня, умоляя меня отказаться отъ ея руки, не спрашивая зачѣмъ… она не могла тогда… ея горе было еще слишкомъ отъ нея близко!…
— А отецъ ея, а Павелъ Васильевичъ? Развѣ ты не говорилъ съ нимъ?
— Пусть сама скажетъ, пусть казнится передъ тобой, до уговору! вотъ единственный отвѣтъ, котораго я могъ добиться отъ желѣзнаго старика, помолчавъ, отвѣчалъ Кемскій. — Только прощаясь со мной, онъ обнялъ меня, чего никогда не дѣлалъ прежде, и сказалъ: "не того я ожидалъ, да видно судьбы не переломишь!"
— Я узналъ
— Зайди сюда! кликнулъ онъ меня изъ своей спальни.
Тамъ, на столѣ, лежалъ большой дорожный портфель, который Кемскій просилъ меня открыть ключикомъ, висѣвшимъ у него на цѣпочкѣ вмѣстѣ съ крестомъ и образками.
— Тутъ, налѣво, тетрадь…
Я тотчасъ узналъ женскую руку, спѣшную, но четкую, и тотъ англійскій почеркъ, которымъ пишетъ большинство русскихъ воспитанныхъ женщинъ.
— Прочти, — и суди ее! сказалъ Кемскій и отошелъ прочь.
— Благодарю тебя за довѣріе, другъ мой, пробормоталъ я, краснѣя, между тѣмъ, отъ досады за тѣ неосторожныя слова мои, которыя вызвали это, далеко нелестное для меня, довѣріе. — Я возвращу тебѣ рукопись завтра.
— Нѣтъ. Возьми ее съ собой въ Россію и отправь въ *** монастырь, на имя игуменьи, матери Варсонофіи. Если когда-нибудь я вернусь домой, я получу ее обратно. Но ежели, какъ надо полагать, я умру здѣсь, въ какомъ-нибудь углу, на чужбинѣ, я не хочу, чтобъ эта тетрадь попала вмѣстѣ съ моими бумагами въ присутственное мѣсто или въ руки моихъ невѣдомыхъ наслѣдниковъ. Мы вѣдь оба съ покойницей послѣдніе въ родѣ, примолвилъ Кемскій, печально улыбаясь: — близкихъ у насъ никого нѣтъ. Рай-Воздвиженскимъ, этимъ старымъ Чемисаровскимъ гнѣздомъ, владѣетъ теперь столичный чинъ, изъ вліятельныхъ, одинъ изъ тѣхъ любезныхъ продуктовъ петербургскаго канцелярства, которыхъ Павелъ Васильевичъ безразлично называлъ холопами и при жизни къ себѣ на глаза не пускалъ… — Ну-съ, а теперь прощай, ***, прервалъ себя вдругъ Кемскій; онъ очевидно боялся подать поводъ продлиться разговору, и такъ уже давно тяжелому для него. — Я усталъ, пора на покой.
— Прощай. До завтра?
— Да, конечно… впрочемъ не знаю, отвѣчалъ онъ разсѣянно, не глядя на меня.
Я ушелъ отъ него и всю ночь напролетъ провелъ за чтеніемъ тетради, такъ неожиданно попавшей въ мои руки.
На другой день, часу въ первомъ, я зашелъ къ Кемскому, но его дома не было. Грызунъ объяснилъ мнѣ, что онъ ушелъ спозаранка, а куда — неизвѣстно.
— Не застану-ли я его теперь тамъ? спросилъ я, указывая на Conversationshaus.
Грызунъ отвелъ глаза въ сторону и провелъ рукавомъ по толстымъ своимъ губамъ.
— Вѣдь онъ каждый день тамъ сидитъ? примолвилъ я настойчиво.
Матросъ отвернулся и не отвѣчалъ ни слова.
Я отправился въ игорную залу.
Кемскій сидѣлъ на томъ же мѣстѣ; та же горка золота лежала предъ нимъ, и насупротивъ его вчерашній старикъ-французъ, тыча булавкой въ карточку, сообщалъ по-прежнему своимъ сосѣдямъ неодобрительныя замѣчанія объ игрѣ du capitaine russe.
Я долго простоялъ за его стуломъ, тщетно стараясь привлечь вниманіе Кемскаго. Онъ не отрывался отъ игры. Счастіе ему везло на этотъ разъ. Ему то-и-дѣло катилъ крупье тысячныя руло своею длинною лопаткой….
Перечитавъ у Маркса всю прибывшую почту, я вернулся въ игорную залу ко времени обѣда. Кемскій выходилъ оттуда въ сопровожденіи какихъ-то двухъ весьма невзрачныхъ съ виду личностей.
— Гдѣ ты обѣдаешь? спросилъ я его.
— У Вебера, съ этими господами, коротко отвѣчалъ онъ, проходя мимо.
Я отправился обѣдать одинъ въ Hôtel d'Angleterre; признаюсь, мнѣ было и больно, и досадно.
Едва успѣлъ я сѣсть за столъ, какъ подлѣ меня зазвучалъ мягкій, любезный баритонъ просвѣщеннаго г. Секкаторова.
— Я вамъ не помѣшаю?…
— Сдѣлайте милость.
— Я сейчасъ отъ княгини Машутиной, озабоченно объявилъ онъ. — Какая у нея прелестная вилла! И можете себѣ представить, кого я у нея встрѣтилъ… Вы знаете, что она въ связяхъ со всѣми знаменитостями Европы. Вѣдь вы знакомы съ нею?
— Не имѣю чести.
— Помилуйте, son salon est connu à Paris. Тьеръ не выходитъ отъ нея…. Такъ вотъ сегодня, угадайте, кто у нея сидѣлъ?… Гарнье-Пажесъ, знаменитый Гарнье-Пажесъ, одинъ изъ главныхъ дѣятелей 48 года, отчаянный республиканецъ, издатель извѣстной народной газеты….
