"Я отрезвилась вдругъ. Обаяніе, навѣянное на меня музыкой, разсѣялъ суровый внутренній голосъ; онъ говорилъ мнѣ, что между мной и этимъ молодымъ человѣкомъ установляются не совсѣмъ безупречныя отношенія, что хотя онъ до сихъ поръ ничего не сказалъ въ сущности, чего бы не говорилъ мнѣ Грайворонскій или всякій иной, почитающій нужнымъ курить ѳиміамъ дѣвушкѣ не совершенно безобразной, но что никакъ нельзя мѣрить одною мѣрой Кирилина и всякаго другаго. Онъ жилъ съ другими людьми, въ кругу чуждыхъ намъ понятій, онъ не признаетъ нашихъ приличій, онъ ненавидитъ наши "искусственныя условія;" рѣзка, но за то искренна его рѣчь, и каждое слово его выражаетъ именно то, что онъ въ это время чувствуетъ. Онъ даровитъ и знаетъ это, и полагаетъ поэтому, кажется, что не существуетъ ничего для него недозволеннаго. Онъ началъ со мной чуть не оскорбленіями; теперь, — и какъ быстро это совершилось, — другое чувство, повидимому, овладѣло имъ, и онъ какъ будто уже не въ силахъ скрывать его. Онъ и не почтетъ нужнымъ сдерживаться, онъ способенъ думать, что я… Сынъ Настасьи Савельевны! вспомнилось мнѣ, и мои опасенія показались мнѣ вдругъ такъ забавными, что я готова была громко разсмѣяться.
"Тѣмъ не менѣе непріятное чувство залегло у меня, и я не могла уже отъ него избавиться. "Онъ мнѣ только испортилъ впечатлѣніе, вызванное его же музыкой: тѣмъ хуже для него!" сказала я себѣ съ досадой, и глаза мои, — холодные, какъ сѣверное небо, увѣряли вы, Владиміръ, — совсѣмъ оледенѣли. Я видѣла это, какъ въ зеркалѣ, на лицѣ Кирилина; оно съ каждымъ мгновеніемъ становилось тревожнѣе и печальнѣе. "Что съ вами, отчего такая перемѣна?" говорили мнѣ, не стѣсняясь присутствіемъ другихъ, батюшки, сидѣвшаго рядомъ со мной. его неотступные взгляды. И, крѣпко прижавшись головой въ своей скрипкѣ, онъ съ нервною дрожью водилъ смычкомъ по струнамъ, какъ бы злясь на то, что онѣ не умѣли довольно понятно выразить его тоску. Но я не хотѣла понимать его, я старалась не слышать этихъ умоляющихъ звуковъ; они могли меня подкупить, я это чувствовала, — а онъ потомъ увлекся бы опять какими-нибудь безумными надеждами…
"Два новые гостя изъ близкихъ сосѣдей вошли въ это время въ залу. Я очень обрадовалась ихъ пріѣзду; это давало мнѣ случай встать съ мѣста и занять другое, рядомъ съ ними, подальше отъ скрипки и отъ взглядовъ Кирилина.
"Но бѣдные сосѣди, пріѣхавшіе именно съ цѣлью наслушаться его игры (они узнали объ этомъ отъ музыкантовъ Грайворовскаго, проѣзжавшихъ мимо ихъ,), были очень обмануты въ своихъ надеждахъ. Кирилинъ, исполнивъ элегію Эрнста, объявилъ, что не можетъ болѣе играть, что у него страшно болитъ голова, и рука нейдетъ послѣ ѣзды верхомъ.
"Это такъ походило на правду, что даже Грайворонскій не рѣшился упрашивать его. Но отъ него не укрылось волненіе Кирилина, — это было и не трудно: Кирилинъ такъ дурно умѣлъ скрывать то, что чувствовалъ, — и, подсѣвъ ко мнѣ, онъ прошепталъ, принимая видъ чрезвычайно лувавый:
"Я такъ на него взглянула, что онъ не осмѣлился продолжать и, замѣтивъ, что Кирилинъ уходитъ изъ залы, поспѣшилъ, смущенный, ему вслѣдъ, сказавъ мнѣ, что ему необходимо переговорить съ "музикусомъ".
"Оркестръ продолжалъ играть, и мы слушали его почти до полуночи. У Сарры отъ усталости и музыки давно смывались глаза, и она чуть не падала, тащась за мной наверхъ. Я также не безъ удовольствія очутилась въ постели. Снимая кольца на ночь, я замѣтила на моемъ столикѣ незнакомую мнѣ, довольно объемистую книжку.
"- Настасья Савельевна принесли сюда и положили, отвѣчала она.
"Къ чему онъ это прислалъ мнѣ?" подумала я и сказала Катѣ, что мнѣ эта книга не нужна и что она можетъ отнести ее назадъ въ Настасьѣ Савельевнѣ.
"- Онѣ уже спятъ теперь, отвѣчала Катя.
"- Все равно, отнесешь завтра утромъ.
