Тиран полностью

Коринф, 342 г. до н. э.

Второй год CVIII Олимпиады

Этот человек с сумой на плече появился в городе на склоне дня, когда тени с каждой минутой становились все длиннее. Шел торопливо, время от времени с опаской оглядываясь по сторонам. Остановился возле храма Персефоны, и тогда в отблесках пламени светильника, установленного перед статуей богини, проявились характерные черты его облика: волосы с проседью, выдающей в нем человека средних лет, прямой нос и тонкие губы, высокие скулы и впалые щеки, отчасти скрытые темной бородой. В беспокойном взгляде лихорадочно блуждающих глаз тем не менее читалось выражение достоинства и собственной значимости, плохо сочетавшееся с его довольно жалким видом и потрепанным одеянием, что, однако, позволяло предположить, что некогда он занимал высокое положение, вероятно, утраченное.

Пройдя улицу, ведущую к Восточному порту, он начал спускаться к пристани, поблизости от которой располагались многочисленные трактиры и постоялые дворы, охотно посещаемые моряками, иноземными купцами и грузчиками. Коринф в ту пору процветал, и гавани, находившиеся по обеим сторонам перешейка, были буквально забиты судами, доставлявшими сюда различные товары и вывозившими их во все государства, расположенные по берегам Ионического и Эгейского морей. В Южном квартале, где находились склады пшеницы, часто можно было услышать сицилийский акцент во всех его разновидностях: речь уроженцев Акраганта, Катании, Гелы, Сиракуз…

Сиракузы… иногда ему казалось, что он сумел забыть их, но достаточно было ничтожной малости, и в памяти снова всплывали дни его детства и юности, огни и краски мира, воспринимаемого ныне с некоторой грустью. Он с новой силой ощущал в такие моменты горечь, оставленную предыдущими годами жизни, навсегда отравленной поражением.

Он приблизился к таверне и, еще раз оглядевшись по сторонам, вошел внутрь.

Заведение начинало постепенно оживать с появлением посетителей, приходивших сюда подкрепиться горячей похлебкой или отведать вина, не разбавленного, как это принято у варваров и бедняков, а вполне достойной кондиции.

В теплую погоду люди сидели на террасе, под навесом из виноградной лозы, и любовались заливом Сароникос на востоке и Коринфским заливом на западе. Над одним сгустились сумерки, предвещавшие наступление ночи, другой мерцал в багряных отблесках заката. Привлекали внимание и корабли, спешившие войти в порт до наступления темноты. Зимой, когда борей[1] спускался с гор, леденя своим дуновением все живое, посетители забивались в помещения, дыша спертым воздухом, дымом и смрадом.

Хозяин зажег огонь, потом взял миску с уже разогретой похлебкой и поставил ее перед ним на стол:

— Ваш ужин, Учитель.

— Учитель… — повторил тот, к кому обращались, вполголоса, с едва заметной досадой в голосе.

Ложки, лежавшие на столе, были привязаны веревкой, дабы не в меру рассеянные посетители не могли прихватить их с собой. Ел он не торопясь, наслаждаясь простой, здоровой пищей. Было приятно ощущать животворное тепло, разливавшееся по окоченевшему телу.

Отужинав, иные из клиентов принялись пить, многие уже были навеселе, но все равно глотали вино залпом, якобы чтобы по-быстрому согреться, ну и, конечно, сюда же заглядывали и девушки.

Хлоя не была особенно красива, не особенно вдохновлял и ее высокомерный вид, нелепый для молодой проститутки, но ее черные бездонные глаза показались ему похожими на глаза сицилиек. Может, она оттуда родом, кто знает.

Или же она напомнила ему ту, которую он когда-то в юности любил на родине. Он время от времени посматривал на нее с улыбкой. И хотя смысл ее девушке был не вполне ясен, она улыбалась в ответ. При этом в ее взгляде угадывалась недоверчивость и легкая насмешка.

Как-то незаметно Хлоя оказалась рядом. Это сначала удивило его, но потом он знаком велел хозяину принести еще одну миску и поставить ее перед девушкой, одновременно положив на стол несколько монет.

— За эти деньги ты не можешь поиметь женщину, Учитель, — сказала она, на глаз оценив его щедрость.

— Я знаю, — ответил он спокойно. — Я только хочу угостить тебя похлебкой. Ты и так худая, и если еще похудеешь, то перестанешь нравиться клиентам и тебя отправят горбатиться на мельницу. Но почему ты меня так назвала?

— Учителем?

Ее собеседник кивнул и снова склонился над своей миской.

Девушка пожала плечами:

— Все называют тебя так потому, что ты за плату учишь читать и писать. Мне кажется, никто не знает, как тебя на самом деле зовут. У тебя ведь есть имя, да?

— Как у всех.

— Но ты мне его не скажешь?

Учитель покачал головой и снова зачерпнул ложкой из миски.

— Ты тоже ешь, — проговорил он, — ведь остынет все.