Мое сердце затрепетало, когда она зачерпнула немного взбитого теста и залила его на раскаленную сковородку. Когда Надин взялась за лопатку, чтобы перевернуть содержимое, я увидела Преппи, стоящего на ее месте в своем любимом фартуке из красного кружева.
― Блинчики, ― прошептала я, и мое сердце начало увеличиваться в размере. Внезапно я почувствовала слабое головокружение. Звездочки затанцевали перед глазами, и я обняла себя, чтобы не упасть со стула.
Надин подошла и поставила передо мной тарелку с тремя идеально круглыми блинчиками, полив их сиропом. Квадратный кусочек масла начал таять на них, пока не расплавился и не потек. Аромат сладости окутал меня, вытягивая каплю за каплей боли и горечи, которые мучили меня с той ночи, когда умер мой друг.
― Тебе больше не нравятся блинчики? ― спросила Надин, неправильно интерпретировав мою реакцию.
Я покачала головой.
― Не в этом дело, ― ответила я, пытаясь бороться со словами.
― Тогда в чем, крошка? ― спросила Надин, встревоженно положив руку мне на плечо. Я не ответила.
Не смогла.
Так что она притянула меня к своей мягкой груди и обняла за голову, которую я не так и решилась поднять. На протяжении недель после смерти Преппи меня настолько сильно тревожил Кинг, что я забыла о том, что так и не оплакала смерть своего друга должным образом. Я не понимала, что плачу, пока мои плечи не начали сотрясаться.
― Почему ты плачешь?
― Потому что… ― мне удалось произнести слова с коротким выдохом.
― Потому что… что?
― Потому что… блинчики.
Глава 3
Доу
Надин укачивала меня, пока я не успокоилась. Она отодвинула тарелку с блинчиками, словно именно они стали причиной моего маленького срыва.
Мы обе решили, что мне нужен был хороший сон. Надин провела меня наверх к двери в конце коридора.
К моей комнате.
Кружевные белые занавески, стены приятного синего цвета и мягкое, словно облако, розовое одеяло. Маленький настенный бра с электрическими свечами висел над кроватью, на которой рядком стояли мягкие игрушки животных. Осматриваясь вокруг, я не могла не вспомнить другую маленькую комнатушку в городке недалеко отсюда. С плоским матрасом, с самым удобным одеялом выцветшего синего цвета и сломанной лопастью вентилятора, о которую Преппи ударился головой, с энтузиазмом прыгая на кровати.
В груди защемило.
В этой комнате —
— Ты любишь рисовать. У твоего отца чуть не случился инфаркт, когда ты сказала, что хотела бы учиться в школе искусств, — начала Надин, стоя в дверном проеме. — Это стало для тебя тяжелым ударом.
Да, и по большим причинам, чем ты думаешь.
Я чувствовала взгляд Надин на себе, пока шла по комнате, желая вспомнить хотя бы что-нибудь.
— Знакомый взгляд.
— И какой же он? — спросила я. Сняв рисунок с доски, я прошла к окну с видом на залив и подняла его. Изображение оказалось почти идентичным картине за окном, вплоть до оконной рамы и пуговиц на подушках, обширного газона и разбросанных дубов, включая и тот, что загораживал окно. Надин вошла в комнату и присела на уголок кровати. Я так и стояла к ней спиной, продолжая сравнивать рисунок с оригиналом.
— Грустный. Ты — красивая девушка, но грусть тебе не к лицу. — Я повернулась и поймала остаточную печальную улыбку Надин.
Опустила рисунок на стол.
— Честно? Я не знаю, что и думать.
— Это может прозвучать странно, особенно потому, что ты меня не помнишь, но я люблю тебя словно своего ребенка. И не важно, что делали твои друзья, у тебя всегда было собственное мнение и трезвая голова на плечах. Так что я знала, что, когда ты пропала, то не сбежала, как все говорили. И я как пить дать не повелась на дерьмо про Париж. Ты просто была… не тем типом девушек.
Смех вырвался из меня словно взрыв.
— Не тем типом девушек? Очевидно, что я — дочь сенатора, мать-подросток, и сделала столько херни для своей семьи, что та списала меня, как беглянку, так что прости за мой смех, но я не имею ни единого гребаного понятия, к какому типу девушек я отношусь. — Все это я выпалила на одном длинном выдохе, с которым пришло колющее чувство вины в момент, когда сорвались резкие слова.
Надин встала с кровати.
— Я оставлю тебя отдыхать, — сказала она, разглаживая штаны ладонью, а затем и рубашку.
— Мне жаль, — мягко ответила я, когда она потянулась к ручке двери.
— И мне, — ответила Надин, наши извинения повисли между нами. Ее обычное поведение превратилось в профессиональное. Улыбка, легкая и искренняя, какой она была при первой нашей встрече, теперь стала натянутой и вынужденной. — Твоей маме нехорошо в последние дни. Она увидится с тобой завтра, когда вернется твой отец.
