Генрих ждал за их столиком, выглядел он безукоризненно. При виде него у Купер всегда в первую секунду замирало сердце. В мире, полном непостоянства, он был абсолютно надежен: всегда рядом, всегда готов прийти на помощь. Возможно, в этом и заключалась проблема. На Генриха можно было положиться, а Сюзи бросала вызов. Генрих позволял чувствовать себя в безопасности, а Сюзи, напротив, лишала этого чувства. Выбрать было нелегко — да и был ли у нее выбор?
Генрих троекратно, по-русски, поцеловал ее, когда она подошла к столу. Сегодня оркестр в ресторане играл джаз, и элегантные пары между переменами блюд поднимались, чтобы танцевать.
— Потанцуем, пока не принесли меню? — спросил он.
— Если вы не оттопчете мне ноги.
— Постараюсь. — Он обнял ее, и они поплыли между столиками, прижавшись щека к щеке. Танцевал он прекрасно. У него были сильные руки, и двигался он легко.
— Я звонила вам в контору, — сказала Купер. — Секретарь ответила, что на этой неделе вас не будет в Париже.
— Нужно было кое-что уладить.
— Что именно?
— Одно скучное дельце.
— Вы рассчитываете, что я стану описывать вам свою жизнь до мельчайших подробностей, — пожаловалась Купер, — а сами никогда ничего мне не рассказываете.
— Хорошо, — ответил он. — Что вы хотите узнать?
— Куда вы ездили на этой неделе и чем занимались? Он помолчал минуту, кружа ее в своих объятиях.
— Битва с немцами близится к концу, — произнес он наконец. — Но тем временем готовится новое сражение. Коммунисты намерены поглотить Францию так же, как они поглотили Восточную Европу.
Купер фыркнула:
— Все те же старые россказни. Капиталисты кормили рабочих этими страшными байками еще в тридцатые, заставляя их, как рабов, трудиться на фабриках — за гроши и в ужасных условиях.
— Речь идет не о плохих условиях труда на фабриках, — терпеливо объяснил он. — Они хотят разжечь гражданскую войну.
— Ладно, Папочка Уорбакс, — рассмеялась она, — умерьте пропагандистский пыл. Я не собираюсь с вами спорить.
Они еще немного потанцевали и вернулись за столик, чтобы освежиться коктейлями, — грейхаунд с водкой стал их напитком. В загадочных раскосых глазах Генри затаилась улыбка, но тон его, несмотря на кажущуюся легкость, был серьезен:
— Вам следует опасаться, моя дорогая Купер.
— Кровожадных орд коммунистов?
— Скандала. Люди говорят о вас.
— И что же?
— Париж — маленький город. Я слышал пересуды о том, что некая французская певица дружит с некоей американской журналисткой.
— Понятно, — задумчиво протянула Купер, разглядывая розовый грейпфрутовый сок в бокале. — Я и не знала, что настолько знаменита.
— Вы здесь новое лицо. К тому же потрясающе красивы; конечно, вас замечают — люди хотят знать, кто вы и откуда.
— И куда направляюсь, — а дорога мне, видимо, прямиком в ад.
— Парижане очень терпимы. Сейчас вряд ли многие считают, что ваше место в аду. Но ваша подруга и не пытается ничего скрывать.
— По крайней мере, она себя не стыдится.
Генрих пожал плечами:
— Лесбийская любовь в Париже стала своего рода представлением на публику еще с пятидесятых годов девятнадцатого века. Это почти профессия — из области исполнительских искусств.
— В Париже и просто быть женщиной — уже профессия, — иронично заметила Купер.
— Сюзи явилась в Париж безродной бродяжкой. Она была незаконнорожденной дочерью поденщицы из Сен-Мало. Ее звали Сюзанной Роше. Сюзи Солидор из нее сделала Ивонн де Бремон.
— А кто такая Ивонн де Бремон?
— Ивонн — лесбиянка-аристократка, одна из величайших красавиц двадцатых-тридцатых годов. Немного старше Сюзи. На самом деле, вместе они смотрелись как родные сестры. Ивонн сделала ее своим излюбленным проектом. У нее ушло несколько лет на то, чтобы изваять из сырого материала произведение искусства.
— И как ей это удалось? — с интересом спросила Купер.
— Ивонн знала все, о чем Сюзи не имела понятия: какие книги читать, как одеваться, какие вина пить, как правильно вести беседу. Она демонстрировала ее в качестве трофея на всех модных курортах. До войны их часто можно было встретить в Каннах или Биаррице, разъезжающими в открытом «роллс-ройсе» Ивонн с огромным догом на заднем сиденье. Это было впечатляющее зрелище, могу вас уверить.
— Мне это знакомо, — задумчиво сказала Купер. Все то же самое Сюзи проделывала с ней. — А что йотом?
— Потом Сюзи ее бросила. Весьма неожиданно, чем разбила Ивонн сердце. Но Сюзи устала быть ее протеже. Ей захотелось расправить крылья, и
— Я ничего этого не знала.
Генрих открыл тяжелую, в кожаной обложке винную карту.
— Складывается впечатление, что она ненавидела Ивонн с самого начала и просто позволяла ей себя «воспитывать», пока не наступит подходящий момент, чтобы отомстить.
— Отомстить? За что?
— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. — Он углубился в изучение карты. — У Ивонн свой магазинчик на Фибру-Сент-Оноре. Она задает тон в моде; по профессии Ивонн — антиквар, знаток мебели восемнадцатого века. О ее рождественских витринах слагают легенды. Но с Сюзи она больше не встречается. О, у них есть «Шато Латур» урожая двадцать второго года. Может, закажем бутылку?
