Нам не нужно врезаться во вражеский борт на полном ходу. Так моя бирема и впрямь развалится на щепки. Она только продавит борт бронзовым носом и раздвинет доски, собранные встык и связанные просмоленными шнурами. Такое соединение не выдержит точно. Главное, не нестись во весь опор.
— Еще медленнее! Еще!
Критяне так и не поняли, что мы делаем, а когда поняли, оказалось уже поздно. Хруст дерева и испуганные вопли сказали нам все без лишних слов.
— Получилось! — заорал я. — Получилось! Назад греби! Назад!
Паника на корабле критян началась знатная. Ни одна стрела не полетела в нашу сторону, а судно на глазах заваливалось на бок, жадно хлебая морскую воду раззявленной пастью проломленного борта.
— Не дай им уйти! — крикнул я, показывая на третий корабль, который припустил прямо к берегу. Тот, что мы атаковали первым, спешил за ним, но получалось у него так себе. Все же половины весел как ни бывало.
— В корму ударим! — усмехнулся Палинур. — Так даже ловчее выйдет. Мы куда быстрее, чем он.
И впрямь, догонять и топить оказалось куда проще, чем ловить чужой бок. Удар в корму удирающего корабля не так силен, а результат получается ровно тот же. Хруст досок, вопли моряков и корабль, тонущий прямо на глазах. Жуткое зрелище, непривычное здесь. Тут не так уж далеко до берега, а потому многие из критян просто попрыгали в воду, бросая оружие и щиты.
— Вон тот топить будем? — с надеждой посмотрел на меня Палинур, которому происходящее безумно понравилось. Он, оказывается, тоже скрывал за суровой внешностью душу маленького ребенка, получившего новую игрушку.
— Нет, — покачал я головой. — Упражнение номер три. Абордаж.
Я спустился под палубу и поднял кулак в приветствии, и гребцы встретили меня восторженным ревом.
— Оружие под руку! — крикнул я. — По первому сигналу парни с верхнего ряда — на палубу! Лучники — на нос! Стреляй по готовности! Щитоносцам ждать команды!
И я поднялся наверх, глядя, как неумолимо приближается моя бирема к судну критян, которые уже все поняли и бросили весла. Им не уйти, а потому они встали на палубе, с яростью обреченных ощетинившись наконечниками стрел и копий. Моряки не бросят свой корабль, они дадут бой, ведь пока что, по их мнению, силы равны. Они метнули веревки с крюками, а мы метнули свои, сближая борта вплотную.
Сюрприз первый: мой борт выше на два локтя, а потому ливень стрел и копий, хлынувший с биремы, скосил десяток одним залпом. Второй залп… Третий. Они бьют в ответ, и у меня тоже есть ранение и убитые.
— Щитоносцы! За мной! — крикнул я и прыгнул на вражеский корабль, тут же растянувшись на мокром дереве. Ноги разъехались в чужой крови, я больно стукнулся о скамью, и это едва не стоило мне жизни. Полотняный доспех удержал дрянной тесак, а летящее в голову лезвие я отбил в сторону своим мечом. Удар под колено, и рядом со мной упал воющий босяк, который держится за голень, из который хлещет кровь. Добить его…
На корабль посыпались мои парни, и совсем скоро я оказался за спинами своих воинов. Ряд щитоносцев, ощетинившихся копьями, гнал пиратов к носу корабля. Воины держали строй, как их и учили. Я лично пообещал, что лишу доли в добыче того, кто решит показать свою доблесть. Четыре ряда по шесть человек — это все, что может поместиться на этой лохани. И эти четыре ряда каждые полминуты делали еще один шаг, спотыкаясь о скамьи и прижимая к носу отчаянно бьющихся критян. У тех нет ни малейшего шанса, потому что с борта биремы летят стрелы, и совсем скоро палуба оказалась завалена полуголыми телами, плавающими в собственной крови. Немногие уцелевшие попрыгали за борт и теперь гребли к берегу. До него всего стадий пять-шесть, это не расстояние для морского народа.
— Правь туда! — крикнул я кормчему, показывая направление окровавленным мечом. — Лучники — к борту! Ни один не должен уйти!
— А с кораблем что будем делать? — жадно спросили воины, утирающие пот со лба.
— Разделим по обычаю, — ответил я. — Свою долю получите серебром, по честной цене.
— А-а-а! — заорала морская пехота, которая еще не знала, что она так называется. А я, поднятый крепкими руками наверх, обозревал поле боя и думал только об одном:
— Только бы не уронили, балбесы! Только бы не уронили!
А потом я вспомнил еще одну важную вещь. Мачты перед проведением тарана рубили, а в более просвещенные времена — снимали. И теперь я знаю почему. Потому что они трескаются и их вырывает из посадочного гнезда. Осчастливленные этим новым знанием, мы пойдем до дома на веслах. Чудно время провели!
