Ли Ляньин протянул ей еще несколько листов – люди на них предавались удовольствию в разных позах и различных интерьерах. Одна пара устроилась прямо на брошенной на пол циновке, на другом рисунке дама забралась на высокое кресло и обхватила нависшего над ней кавалера ногами. Некоторые пары резвились на лоне природы, и художник с одинаковой тщательностью изобразил как точку совокупления, так и деревья, ручей, горные вершины и порхающих над головами любовников птиц.
На других картинках присутствовали сразу несколько девушек – в то время, когда господин обладал наложницей, служанки придерживали ее ноги или выступали наперсницами своей госпожи в ублажении мужчины.
Каждый рисунок Ли Ляньин сопровождал обстоятельным пояснением, не пренебрегая давать рекомендации и делиться различными хитростями, способными придать процессу любви особую чувственность и остроту.
– Но вы же, очевидно, никогда не познавали всю эту, как вы сказали, «премудрость» своим личным участием? – скорее утвердительно произнесла, чем спросила наложница. – Откуда же вам знать, что ваши советы верны?
Евнух кивнул:
– Вы совершенно правы, госпожа. Мое тело не способно достичь наслаждения от любовных игр, но мой разум свободен от пелены похоти и вожделения. Никто лучше евнуха не ведает всех тонкостей соединения мужского
Орхидея внимательно посмотрела на своего учителя. Среди наложниц ходили слухи о невыносимом характере многих императорских слуг, лишенных своей мужественной составляющей. Этот недостаток они восполняли жестокостью по отношению к девушкам. Поговаривали, что некоторых пленниц дворца евнухи так сильно били, кусали и даже наносили им глубокие порезы ножами, что несчастных жертв попросту выбрасывали за ворота Запретного города, и остаток жизни им приходилось побираться, подобно тысячам других увечных попрошаек. Но Ли Ляньин производил на Орхидею впечатление разумного и сдержанного человека. Быть может, еще довольно юный возраст евнуха оберегал его от превращения в оплывшее телом и испорченное характером существо, каким становились годам к тридцати большинство подобных людей.
– Вы очень молоды, но ваши слова будто принадлежат зрелому мужу, – задумчиво промолвила наложница и в тот же миг осознала неловкость сказанного.
– Ничего страшного, госпожа, – Ли Ляньин едва заметно улыбнулся. – Вы не произнесли ничего бестактного. Конечно, мужчиной мне никогда не стать, но мое положение не самое плохое. Я был подвергнут операции очень рано – мне едва исполнилось пять лет. Иногда я испытываю легкое сожаление, но эти переживания не сравнить с муками тех, кто сполна познал горечь утраты. Вот кого жаль – успевших достичь юношеского созревания и отдавших мужскую силу в жертву служения во дворце. С потерей силы и плоти многие не могут смириться до конца своих дней, упорно ищут чудодейственные рецепты. Вера в то, что удаленное может появиться заново, заставляет их совершать безумства и дурные поступки. Я же существую, осознавая, что сумел выбиться из непроглядной нищеты и, возможно, избежать голодной смерти благодаря тому, что родители решили отдать меня в евнухи.
Орхидея позвала служанок и приказала приготовить чай. Когда ароматный напиток был разлит по чашкам, она двумя руками поднесла Ли Ляньину угощение – засахаренные ломтики фруктов и предложила сесть поближе к столику.
– Если моя просьба не покажется вам бестактной, как и недавние мои слова, не расскажете ли о том, как все случилось с вами тогда, в детстве? – осторожно спросила она, придав голосу как можно больше учтивости. – Не посчитайте это любопытством скучающей девушки, прошу вас.
– Тогда что же это, моя госпожа? – чуть видимая улыбка снова тронула губы евнуха.
Орхидея проникновенно взглянула в глаза Ли Ляньина.
– Я давно поняла, что каждому попавшему сюда приходится платить свою цену. В том числе и мне. Истории других людей, которым тоже несладко, помогают не пасть духом, не расклеиться от слез, как бумажный фонарь от дождя. Кроме того, ваша не по годам заметная зрелость ума говорит о перенесенных страданиях – одним образованием, какое бы оно прекрасное ни было, такого не достичь…
– Госпожа, я всего лишь ваш недостойный слуга, – возразил Ли Ляньин. – Смердящая уличная собака выше меня умом и чище сердцем.
Наложница грациозно махнула рукой:
– Оставьте эти этикетные самоуничижения для более подходящих случаев. Пейте чай и расскажите мне, не утаивая, как все произошло.
