– Чужбина? – Густые брови Ак-Арваха взметнулись снеговыми тучами. – Я Родину не оставлял, господин поручик! Смею напомнить, мы с вами находимся в пределах Российской империи. Сам я, между прочим, из Ташкента. Родные места! А то, что теперь связь – благодаря вам в том числе! – пойдет через Туркестан, совсем отрадно. Намаялся с китаезами. Превратили Памир в гнусный притон, прости господи! В Кичик-Улар путь держите? Там кашгарские контрабандисты опиум складируют, так что не увлекайтесь. Нет, со своими, русскими, не в пример приятнее! Я дома – и при деле. Чем строить социализм на Колыме или сутенерствовать в Париже, лучше арвахом послужить. Что мы хотим от жизни? Стабильность, достаток, интересная работа. Семья – по желанию. Так?
Кондратьев кивнул. Судьба тирмена – его грядущая судьба. Тихая работа, тихая жизнь. Достаток, но не богатство, безопасность, но не власть. Не каждому суждено стать арвахом!
– Кроме того, рискну заметить, считаю нашу службу весьма важной и необходимой. А насчет скуки… Радиоприемник мне весной привезут, в Северо-Американских Штатах заказал. Что еще нужно? Негрские пляски? Здешние таджички, я вам скажу, гиждаллу танцуют – увидеть и умереть! Персики!..
– А кино? – усмехнулся Петр. – Марлен Дитрих, Глория Свенсон?
Любовь Орлову на всякий случай не помянул. Мало ли?
– Кино… – Ак-Арвах вздохнул, огладил бороду. – Прошу вас, поручик, следите за речью. «Синема» – понятно, но «кино»… Это, простите, что? Собака-с? Синема, значит, захотели. А «четвертая стена» зачем?
Теперь уже «простите, что?» пришлось спрашивать Петру.
– У вас иначе именуется? Или… Разве вы в учениках ходите, Пьеро?
В удивлении арваха чувствовалось невысказанное: отчего тогда с лавиной ремиз?
– Ученик, – согласился Петр.
– Наверное, хороший ученик. Ну, тогда… – Арвах не спеша поднялся с ковра. – Прошу за мной!
Узкий проход, огоньки карачираков, густой запах горящей нефти. За проходом – вновь пещера, поменьше. Голые стены, на одной – синее покрывало с драконами. Такими же, как на халате памирского тирмена.
Ак-Арвах шагнул к покрывалу.
– «Четвертая стена» – из учения господина Станиславского. Мой предшественник именовал это диво по-китайски: «Ша Чуань». «Прозрачность-на-Окне». Реальность под флером. Вот-с, убедитесь…
Рывок. Драконы с тихим шелестом сползли на каменный пол, освобождая путь ярким электрическим огням. Все еще не веря, Кондратьев всмотрелся, еле сдержавшись, чтобы не протереть глаза. Улица? Да, улица. Асфальт, высокие каменные дома в пламени иллюминации. Долгие ряды авто. Город, вечер, реклама зажглась.
– Париж? Лондон?
– Специально для вас, Пьеро, – невозмутимо прокомментировал Ак-Арвах. – Насколько я понимаю, Чикаго. Сейчас там жарко, господин Нитти шалить изволит. А теперь – держитесь!
Вовремя предупредил. Одно из авто, огромное, черное, притормозило у тротуара. Ударили автоматные очереди: слева, справа, со всех сторон. Петр заметил, как ткнулся лицом в рулевое колесо шофер.
– Из «Томпсонов» бьют…
А улица уже исчезла, уступив место грязному истоптанному полю. Жиденькая цепочка солдат в незнакомой светло-зеленой форме двигалась куда-то влево…
– Китай. Надоели «ходи», сил нет! – Ак-Арвах поморщился, покрывало зашелестело, скрывая «четвертую стену». – Ну как? «Ша Чуань» – окно в реальную жизнь, причем, как правило, в самые драматические ее моменты. В минуты, так сказать, роковые. Можно не только присутствовать, но и ружьишком баловаться. Наше начальство не против: в этом синема людишки, считай, заранее мертвые. Пиф-паф, ой-ой-ой!..
Окно в жизнь? Нет, не в жизнь, Пьеро. Не в Жизнь!..
– Ружьишко, конечно, больше для гостей. Здешних аксакалов и прочих саксаулов за локти оттаскивать приходится. Они же, кроме своих гор, ничего не видели!
Петр представил, как поднимает «Lee-Enfield», целится в чью-то спину…
– Позвольте спросить… Лавина-то зачем? А если бы я не справился?!
Темные глаза Ак-Арваха с удивлением моргнули.
– Так ведь справились, Пьеро! А мне убедиться следовало, того ли человечка прислали. Да что вы, право, волнуетесь? Она вас любит!..
– Любит она тебя, – непонятно сказал дядя Петя.
Усы старика торчали, завиваясь вверх, и задумчивое морщинистое лицо от этого делалось комичным, словно в мультике. Или в фильме про Дон Кихота. Захочешь вспомнить тирщика, вспомнишь усы, и все. Остальное смазывается, будто вам на день посадили зрение.
– Меня так не любила. Взяла, это да. Хранила. Хорошее оружие надо беречь: чистить, смазывать. Меня хранила, а тебя любит. Оттого и ведет быстро…
Старики часто говорят сами с собой, вспомнил Данька. Возраст сказывается. Должно быть, история с коварным зрением потрясла Петра Леонидовича до глубины души, вот и заговаривается. Сколько ему лет? Шестьдесят? Шестьдесят пять? Где-то так…
