И на это расчет имелся. Рудные горы низкие, не Памир, не Кавказ. Но и здесь скал хватает. Вроде лабиринта: вход, выход, посредине каменюки вприсядку пляшут. Удачно мы меж двух вершин вписались: не обойти. Вот через этот лабиринт группа и проскользнула, вместе с двуногим грузом. Дело за малым – настырных союзников у входа задержать.
Лена улыбнулась. Дрогнули белые губы.
– Не сбривай усы, Петя! Всем нравится, а мне… Мне тоже нравится. Не жди, пока умру, сейчас уходи. А у меня пистолет есть. И гранат связка.
Лейтенант кивнул, немного подумал. Наклонился к девушке, расстегнул кобуру на ее ремне. Вынул «Вальтер», отбросил в сторону, подальше.
Звякнуло.
Сержант-радист глядела прямо над собой, в пустое небо.
– Прекрати! – тихо попросил Кондратьев. – Не поминай, не надо!
А в голове отозвалось дальним эхом. «Познал ли ты, как я, блаженное страданье и сам в чудачестве сравнился ли со мной?» Перед войной прикупил сборник, успел перелистать. Шарль Бодлер, «Цветы Зла». «Я думал умереть. И ужас, и желанье, как редкостный недуг, росли в душе больной…»
Не послушалась Лена. Всегда славилась непокорством. И в группу напросилась, лично к начальству ходила. Кондратьев не хотел брать девушку. Войне конец, пусть хоть она уцелеет.
«В тоскливом чаянье, без бунта, без дерзанья, чем тек быстрей песок в клепсидре роковой, тем злее было мне и тягостней терзанье…» – откликнулась послушная память. Кондратьев оглянулся и ничего не увидел. Одни скалы вокруг, чтоб им провалиться до оливинового пояса! Но он знал: рядом, совсем рядом Та, которую звала Лена, дочь репрессированного командарма. Детдом, война, смерть – все, что ей досталось на этом свете. «…И сердцем рвался я покинуть мир родной…»
– Не надо, – повторил он. – Ты будешь жить! Мы оба выживем. Война кончилась, уедем куда-нибудь в Ташкент!..
Лена не ответила, зажмурившись. Только губы до сих пор шевелились. Лейтенант не услышал, скорее угадал:
Сержант-радист не верила в бога. И бессмертие души не признавала. Как-то сказала, что человек – вроде электрической лампочки. Испортилась – выбросили. А то, что свет в пространстве фотонами блуждает, не утешение.
Хотел Кондратьев возразить и не смог. О чем расскажешь? О фотографиях среди летней листвы? «И мирно умер я, объят зарей холодной. И больше ничего? Да как же это так? Поднялся занавес, а я все ждал бесплодно… J’*!*й*!*tais mort sans surprise, et la terrible aurore m’enveloppait…».
Он лег к пулемету.
К Данькиной повестке Петр Леонидович отнесся спокойно, чтоб не сказать, равнодушно. Прочитал, топорща усы, как читают для проформы хорошо знакомый текст, скомкал в руке и сунул в карман пиджака.
– Рутина. Что, тирмен, съездим, отработаем усиленный паек?
Глядя на улыбающегося дядю Петю, Данька задним числом обругал себя за расшатавшиеся нервы. Недопустимая вещь для стрелка. Ну, послали в командировку. Сделаем, что надо, и вернемся. Давно пора было. А то все грамотами отделывались…
Два года назад, когда его зарплата стала вызывать у отца подозрительную радость, а у матери – радостные подозрения и оба начали приставать с вопросами, как в парковом тире можно заработать такие приличные деньги, не влезая в криминал, он, в свою очередь, спросил у Петра Леонидовича: как объяснить родителям высокие ставки? А заодно и полезные знакомства, редкие визитки, особые телефоны в записной книжке мобильника…
Решение оказалось самым простым. Через неделю Даньке передали пакет, где лежала грамота от мэрии на его имя. В деревянной рамочке под стеклом: герб города, золотое фольгирование, подпись мэра… Все чин-чинарем. В грамоте Даниилу Архангельскому выражалась благодарность за помощь в проведении стрелкового турнира «23-е августа», посвященного годовщине освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Кажется, по предъявлении такой грамоты разрешалось даже бесплатно ездить в трамваях и троллейбусах.
