Но теперь Хофмейстер пытался сказать что-то еще, у него был вопрос. Он хотел что-то спросить у своей царицы солнца. Он не хотел давать ей советы, не хотел глупо шутить, у него не было конкретной просьбы, он не собирался узнавать, когда она вернется домой. Нет, у него был настоящий вопрос.
— Царица солнца, почему мне так больно? Почему мне так чудовищно больно? — прошептал он ей на ухо.
Она ничего не ответила. Она просто покачала головой. Ее единственным ответом было то, что она продолжала обнимать Хофмейстера, она крепко держала его в их гостиной, рядом с виолончелью и упавшим пюпитром, а за окнами уже светало.
У нее это тоже не получалось. Отпустить.
Это было у них семейное.
Воскресным вечером в третью неделю июля Тирза должна была улететь со своим молодым человеком из Франкфурта в столицу Намибии Виндхук. Самыми дешевыми оказались билеты компании «Эйр Намибия». Сначала она хотела ехать во Франкфурт на поезде, но Хофмейстер убедил ее, что будет гораздо удобнее и веселее, если он отвезет ее во Франкфурт на машине. А если у них получится провести вместе выходные в домике в Бетюве, это будет просто замечательно. Выходные посреди красот Бетюве — достойное начало кругосветного путешествия. И они смогут как следует попрощаться. Еще раз по-настоящему побыть вместе, как семья. Хотя непонятно, что значит «как семья»? Разумеется, его супруга с ними не поехала. Ее не пригласили, а Иби уже давно вернулась во Францию, в пансион к своему чернявому парню.
Тирза немного посопротивлялась, но потом все-таки согласилась. Хотя Хофмейстеру пришлось пообещать, что он больше не будет называть Шукри Мохаммедом Аттой. И просто Аттой тоже не будет. Взяв с Хофмейстера это обещание, она согласилась. Когда собираешься в далекое путешествие, можно напоследок порадовать отца.
Они выехали из Амстердама в пятницу утром.
Хофмейстер в тот день встал очень рано. Раз уж выдался такой шанс, он хотел использовать эти выходные, чтобы привести в порядок сад у дома, который уже почти десять лет считался загородной резиденцией семьи Хофмейстеров.
Он не был там уже несколько месяцев. Нужно было обрезать несколько фруктовых деревьев, до которых весной у него так и не дошли руки. А сейчас он как раз сможет всем этим заняться. Покосить траву, посеять, где нужно, новый газон.
Он отправился в сарай и собрал инструменты на случай, если в загородном домике понадобится что-то отремонтировать, а инструментов там не окажется. А если что-то и найдется, то наверняка уже такое старое, что им невозможно будет воспользоваться. Родители Хофмейстера были коллекционерами на почве жадности. Выбросить что-то считалось смертным грехом.
Он вытащил из сарая, в котором три недели назад провел вечер с Эстер, тяпку, бензопилу, мешок с семенами и лопату и перенес на кухню. Провел вечер — громко сказано. Не вечер, от силы полчаса. Он подумал об Эстер без грусти или сожаления, скорее с легкой неловкостью и одновременно смутным желанием снова почувствовать ее запах, острый запах счастья.
Эстер так и не вернулась, чтобы отдать сдачу. Хофмейстеру было не жалко денег, но ему хотелось поговорить с Эстер до отъезда Тирзы. Он хотел увидеться с ней, чтобы объясниться, на этот раз как следует, обстоятельно, убедительно. Рассказать, почему он когда-то решил отказаться от любви и почему сейчас тот отказ перестал был для него приоритетом. Но он тем не менее хотел пожелать ей успеха, если она соберется от чего-то отказаться. У нее наверняка получится. Она умная девочка.
Скорее всего, он хотел увидеться с ней еще раз, чтобы в чем-то убедиться, хоть он толком и не знал, в чем именно.
Когда он понял, что она не придет ни ради того, чтобы отдать деньги, ни поужинать, то сначала смирился с неизбежным. Ей придется жить дальше без объяснений. Без прощального разговора. Он останется в ее жизни как чей-то отец, который не смог удержать себя в руках. Человек, который забыл, что такое самоконтроль, и при этом вдруг почувствовал себя на удивление счастливым. Или, по крайней мере, живым. Впервые за очень долгое время по-настоящему живым.
Он не решился спросить у Тирзы: «Слушай, как там дела у Эстер без буквы „ха“?»
Об инциденте в сарае они не говорили. И о самом празднике не говорили. И двух дней не прошло, а ничего этого как будто никогда и не было.
Но спустя какое-то время после того, как он принял решение смириться с неизбежным, Хофмейстер зашел вечером в комнату Тирзы — она как раз была у Мохаммеда Атты — и стал искать в ее вещах номер телефона Эстер. В ящике письменного стола он нашел список учащихся ее класса гимназии Фоссиуса. Там были фамилия Эстер, ее адрес и телефон.
В тот же вечер, пока его супруга принимала ванну, он позвонил Эстер из кухни. Трубку снял какой-то мужчина, наверное ее отец.
— Моя фамилия Хофмейстер, — представился он. — Я хотел бы поговорить с Эстер.
Никто не задал ему никаких вопросов, не сделал никаких замечаний. Мужской голос сказал только:
— Минутку, пожалуйста.
И через пару секунд трубку взяла Эстер. «Я действительно идиот», — подумал Хофмейстер.
