Но супруга не успокоилась. Ее отношения с Тирзой всегда были сложными. И ей не стало легче оттого, что ее ребенок был жив. Хотя жизнь, конечно, с трудом можно назвать облегчением. Вот смерть, наверное, можно. Хофмейстеру стоило подумать на эту тему. Когда у него будет время. Он сам не понимал, чем он постоянно так занят.
— И что она пишет?
Хофмейстер прочитал ей сообщение полностью. Он был доволен. Выбор слов, короткие предложения. Сообщение не было слишком длинным, но в нем было все, что должно было быть. Ему понравились слова про принцессу. Они его растрогали.
— И что теперь? — спросила его супруга. — Ты вернешься домой?
Хофмейстер вытер губы. На этот вопрос он не рассчитывал. Он рассчитывал на любые вопросы, но не на этот.
— Сначала я поеду в пустыню, — сказал он. — Я навещу ее, раз уж я тут. Там, наверное, красиво. Пустота, кругом песок; наверное, именно так выглядела жизнь, когда она только начиналась. Жизнь.
Она некоторое время молчала. Как будто его супруге надо было подумать.
— А платье? — спросила она. — Платье, которое я тебе дала, ты отвезешь его ей?
— Конечно! Конечно, я его ей отвезу. Оно у меня в шкафу в номере. Непременно его возьму. Она очень обрадуется. Оно очень подойдет для пустыни.
— Позвони или напиши поскорей, — попросила она. — Только поскорее. Я так рада. И Иби тоже обрадуется. — В ее голосе слышалось какое-то странное сомнение.
«Она сомневается, — подумал он, — услышит ли меня снова». Так сомневаются, когда говорят о ком-то, кто навсегда исчез.
— Обязательно, — сказал он. — Обязательно тебе позвоню. Как только вернусь из пустыни, я сразу позвоню.
— Я по тебе скучаю.
Он переложил телефон к другому уху.
— Что ты сказала?
— Сказала как есть.
— Это совсем ни к чему, — сказал он. — Тебе не нужно по мне скучать. Я обязательно вернусь. И уже поздно, то есть поздно по мне скучать, поздно вообще по кому-то скучать.
— Здесь так пусто. Ты на меня за что-то сердишься?
Он посмотрел на ребенка у себя на коленях.
— Нет, не сержусь. То есть что делать, все происходит, как происходит. Я ни за что на тебя не сержусь. Вот что я хотел сказать. Ни за что.
— Скажи Тирзе, что я ее люблю, когда ее увидишь. — Ему опять послышалось сомнение в ее голосе, но, наверное, просто послышалось.
— Обязательно скажу.
— И еще, Йорген…
— Да, что?
— Все ведь будет хорошо, да?
Он не ответил на этот ее вопрос. Коротко попрощался и закончил разговор.
Он поставил ребенка на пол и расплатился у стойки.
— Как у вас дела? — спросила девушка из интернет-кафе. — Есть новости? Удалось что-то узнать?
— Она нашлась, — улыбнулся он. — Моя дочь, она нашлась, она в пустыне.
— А я ведь вам говорила.
Он кивнул.
— Дети, — вздохнула девушка. — Они же не понимают, как сильно переживают родители. У меня самой двухлетний малыш, и я только сейчас начала понимать мою маму.
— Да-да, это точно. Родителей начинают понимать, только когда сами заводят детей. — Хофмейстеру было все равно, что говорить. Он никогда не понимал своих родителей. А они — его.
Он вышел из кафе. На углу офиса «Южноафриканских авиалиний» он сказал ребенку:
— Людей важно успокоить. Это не всегда честно, но это необходимо. Спокойные люди — счастливые люди. Я не выношу горя, не выношу паники. Я хочу, чтобы люди были спокойными. Ненавижу истерики. Эмоции, это проклятие нашего времени, эмоции… — Он произносил это слово как будто грязное ругательство. — Выставлять их на всеобщее обозрение, гордиться ими, веровать в них, — он перешел на шепот, — безумие, просто безумие. Чувства — это религия, которая должна быть побеждена.
Потом он открыл портфель, чтобы удостовериться, что не забыл в интернет-кафе блокнот Тирзы и ее ежедневник. Все, что должно было быть в портфеле, было в нем. Вот только он до сих пор так и не купил точилку. Он все время про нее забывал. К тому же он никак не мог вспомнить, как будет «точилка» по-английски.
— Мне придется тебя покинуть, — сказал он. — Нам нужно попрощаться друг с другом. Это было чудесное время, но мне нужно двигаться дальше. Я поеду к моей дочери, а ты вернешься к своей семье. Спасибо тебе за все. — Он замешкался, не зная, что еще сказать. Проходившие мимо люди толкали его сумками. — Теперь ты честно должна сказать мне, где ты живешь.
Он взял ее лицо в ладони, присел на корточки и еще раз сказал твердым голосом с нотками отчаяния, как будто боялся никогда не избавиться от нее:
— Где ты живешь, Каиса? Ведь твоя мама хочет, чтобы ты рано или поздно все-таки вернулась домой.
Она покачала головой.
— Мне надо работать, — прошептала она.
Он встряхнул ребенка.
— Где ты живешь?! — крикнул он во весь голос на главной улице Виндхука. — Каиса, где ты живешь?
Люди стали оборачиваться.
Она назвала какое-то слово. То ли название улицы, то ли свою фамилию, то ли район, то ли кафе. Он понятия не имел.
Она назвала слово, которое он не запомнил, да и толком не разобрал. Но это было уже что-то, этого было достаточно.
— Я тебя отвезу, — сказал он.
На проспекте Независимости он поймал такси. В такси он велел девочке повторить название. Он понятия не имел, куда они ехали, но они ехали домой к Каисе. Это было ясно.
