Они уже виделись пару раз на родительских собраниях. Госпожа Ван Делфен поинтересовалась, как у Хофмейстера дела на работе, и назвала несколько новых нидерландских романов, о которых он ничего не знал. Видимо, она забыла, что он отвечал за иностранную литературу. Люди часто это забывали. Он с максимальной вежливостью позволил себе напомнить ей, что он работал редактором отдела переводной иностранной прозы, и сразу после этого она сказала:
— Давайте поговорим о Тирзе.
— Да, конечно, — согласился он. — У нее какие-то проблемы?
— Именно это я и хотела у вас узнать. У вас какие-то проблемы, господин Хофмейстер?
Он поставил на пол портфель, который все это время сжимал под мышкой.
— Проблемы? — переспросил он. — Нет. По крайней мере, мне ничего такого не известно. Да, у нее сейчас начинается переходный возраст, у нее уже переходный возраст, ей четырнадцать, но проблемы — нет-нет. Она играет на виолончели, ей очень нравится, она ходит на занятия спортом — она плавает, у нее есть отличные подружки. Мне кажется, Тирза очень веселая девочка, она немного закрытая, да, но…
Он не закончил фразу. Он поднял портфель и поставил его себе на колени, непонятно зачем. Он что-то искал, но не знал, что именно.
— Да-да? — переспросила госпожа Ван Делфен. — И что вы хотели сказать?
— Я тоже такой. Закрытый.
Она улыбнулась, но Хофмейстеру показалось, что не искренне. Хотя с чего бы?
— Вы не замечали в ней ничего странного?
Он покачал головой и тихонько сжал портфель. Что он должен был заметить? Он что-то проглядел? Ничего такого он не мог даже придумать.
— Нет.
— Тогда я скажу вам как есть, — сказала госпожа Ван Делфен. — Мы кое-что заметили, и, хотя наши опасения могут оказаться преждевременными, мы все же решили предупредить вас, учитывая наш опыт в прошлом с другими учениками.
Он все-таки поставил портфель на пол.
— Я слушаю вас.
У него в голове пронеслись мысли о наркотиках, о связях с преступными элементами, хоть он и понятия не имел, с какими такими элементами могла связаться Тирза. И были ли вообще хоть какие-то нехорошие элементы на респектабельном юге Амстердама? Разве в гимназии Фоссиуса могли быть такие?
Госпожа Ван Делфен тихонько постучала шариковой ручкой о стол.
— Мы думаем, — сказала она, продолжая постукивать, — что у Тирзы развивается расстройство пищевого поведения.
Хофмейстер рассмеялся, но только на нервной почве. Одно это название. Расстройство пищевого поведения. В одной из рукописей он как-то подчеркнул его карандашом и приписал на полях «Уточнить у переводчика». Какие-то безобразные слова.
Относительно безобразных слов у Хофмейстера было свое мнение.
— И на чем основываются ваши выводы?
Учительница перестала стучать.
— У нас есть опыт, — сказала она. — Как я уже говорила, есть определенные симптомы, есть модель поведения, с которой мы сталкивались ранее.
Она подняла руку и уронила ее на колени, как будто хотела сказать: «Ничего не поделаешь, все так, как есть».
— Мы?
— Я и некоторые из моих коллег.
Он кивнул.
— Ясно, — сказал он после короткой и весьма напряженной паузы. — И что теперь?
— Принимать меры в подобной ситуации — не совсем в сфере нашей ответственности. Это исключительно ответственность родителей, но мы считаем себя, в свою очередь, ответственными сообщить об этом родителям. Что я и сделала.
Родители — это он. Она говорила о нем.
Она посмотрела на него. Наверное, ей нечего было больше сказать, потому что она молчала. И не делала попыток еще что-то добавить.
— И что теперь? — снова спросил Хофмейстер.
— Вы действительно ничего не замечали? — Похоже, она не могла в это поверить. Но он действительно ничего не заметил. То есть он замечал буквально каждую мелочь, но речь ведь была о выводах из наблюдений.
— Например, она вообще ест? И если позволите спросить, что она ест? Как много? И когда?
Он покашлял.
— Она никогда не ела много, еще младенцем, Тирза всегда ела как птичка. Но у нас в семье вообще нет обжор, знаете ли. Я ем весьма умеренно, ее сестра сейчас уже не ест так много, как раньше, моя супруга тоже очень мало ест. Но я непременно обращу на это внимание.
Госпожа Ван Делфен откинулась на спинку стула. В ее взгляде был явный скепсис:
— И вы не считаете ее болезненно худой? Для четырнадцатилетней девочки?
— Болезненно худой?
Он никогда не задумывался об этом. Но сейчас задумался. Он непременно должен все как следует обдумать, поразмышлять, проанализировать, углубиться, изучить.
— А ваша жена? Она что по этому поводу думает?
— Моя супруга, она… — Он положил ногу на ногу. — Моя супруга — художница, как вам известно, человек искусства. Она много времени проводит в своем ателье. Очень много. Все время работает. Пишет, рисует…
Ему показалось, что госпожа Ван Делфен посмотрела на него очень грустно. Как будто без капли надежды. Так она на него смотрела. Без надежды. Как на похоронах. А потом посмотрела на часы.
— Ну, хорошо, — сказала она. — Я поставила вас в известность. Теперь дело за вами.
Он схватил портфель и поднялся.
