– Как зовут тебя? – спросил Тимошка.
– Простите меня, любезные, опешил! Не ждал, что в Истамбуле русских людей встречу. Смешалось все в башке. Меня Андреем зовут. Андрей Лазорев.
– А меня зовут Тимофеем. Тимофей Анкудинов. Не слыхал про такого?
– Да вроде бы и слыхал, только, убей Бог, не помню, с чем его едят.
Тимошка засмеялся, стукнул Лазорева в плечо:
– Это – Костька! Мой товарищ.
Лазорев обнялся и троекратно поцеловался с Костькой.
– Давайте сядем, – сказал Анкудинов, – турки глядят. Сядем да выпьем ради праздничка. Для нас тут каждый русский человек – праздник.
Тимошка и Костька ловко сели по-турецки, а Лазорев, постанывая, принялся укладывать возле стола свои негнущиеся длинные ноги.
– Люб Царьград аль не люб? – спросил Конюхов, одновременно вскакивая, чтобы принять у Сулеймана кувшин вина.
– Чего мне его любить? Чай, не Москва! – удивился вопросу Лазорев.
– Эка! – покрутил головой Анкудинов. – Тебе что, на Москве свет клином сошелся? Да вся русская святость – отсель.
– Я разве спорю. Истамбул – диво дивное. Да только я за неделю уже досыта надивовался. Домой бы.
– По щам соскучился? – хихикнул Конюхов.
– Ей-богу, соскучился. Тут ведь у них сладости да запахи, а мне бы щец!
– Эх, заходили чарочки! – крикнул Анкудинов.
Выпили по первой. Слуга принес поднос с тарелями и чашечками, и в каждой какая-то неведомая Лазореву еда. Скоро уже было непонятно: то ли они вино заедают, то ли еду запивают. Лазорев добросовестно отведывал с каждой тарелки, из каждой чашечки: где кислило, где рот обжигало, а где и ничего. Анкудинов глядел на него смеющимися глазами.
– Узнаю матушку-Русь! – засмеялся, положил голову Лазореву на плечо. – Чего Шереметев передать мне велел? Велел небось уговоры уговаривать, чтоб возвернулись мы с Костькой в Москву, щец похлебать?
– Какой Шереметев? – Лазорев потянулся за кубком.
– Федор Иванович, вестимо.
– Федор Иванович, говоришь? Наитайнейший, что ли? Правитель? Его песенка спета. Теперь в Москве другие люди у дел, а над всеми Борис Иванович.
Глаза у Тимошки забегали. Отстранился от Лазорева. Спросил хрипло:
– Какой Борис Иванович?
– Чай, Морозов.
– Воспитатель царевича?
– Да ты хоть знаешь, кто ныне у нас на царстве?
– Царь Алексей.
– То-то! Царь Алексей Михайлович царствует, а правит Борис Иванович.
Анкудинов впал в задумчивость.
– Да вы кто будете-то? – спросил Лазорев. – Купцы или молиться ходили?
– Возьми еще кувшин. Нашу жизнь рассказывать без вина – горло обдерешь. – И опять вцепился глазами в глаза. – Ох какие они безгрешные у тебя!
– Глаза, что ли? Глаза не ответчики за душу.
– Борис Иванович-то что наказал?
– Велел грека ученого сыскивать для исправления божественных книг. Я вместе с посольством приехал, да у меня особая статья, живу у местных монахов. Мне и лучше. Посольских со двора не выпускают.
– Нашел монаха?
– Да в них, в греков-то, разве влезешь? Они все тут премудрые. А друг про друга такое говорят, хоть тотчас на костер… Слушайте, ребята! Да вы ж небось распознали уже здешних книжников! Может, кого присоветуете?
Тимошка, мрачнея, переглянулся с Костькой: уж больно прост москаль.
– Давай, парень, пить. Да и расскажи ты нам, что на Москве содеялось… без меня.
– А ты когда из Москвы ушел? – не замечая «без меня», спросил Лазорев, ухватил двумя пальцами креветку и крепко засомневался: то ли уж заглотнуть, то ли под столик кинуть.
– Когда мы, Костя, от супостата моего утекли? – Анкудинов не спускал глаз с Лазорева. – Ешь, не околеешь. Мы-то с Костькой едим… Когда, Костя?
– В сорок третьем годе.
– В сорок третьем? – Лазорев запрокинул голову, зажмурился, опустил в рот креветку и тотчас выплюнул. – Фу, мохнатая!
– Да какая же она мохнатая! – удивился Костька, показывая, как и что нужно есть в креветке. – Белое мясцо.
– Мясцо! – содрогнулся Лазорев. – У лягухи тоже мясцо белое.
– Ты про Москву расскажи, – напомнил Тимошка.
– Чего я расскажу? Я сам не московский. В Москве служить начал уже при новом царе. Для меня вся Москва – радость. Ну, перво-наперво – Кремль с башнями.
– Кремль с башнями. Ох, Костька! Ох! – закатился Тимошка, он устал быть бдительным и насмеялся до икоты. – Ну, а еще-то чего?
– Еще-то? – Лазорев сидел красный: с толку человека сбили. – Насмешил-то чем, не пойму.
Тимошка отер слезы, запил икоту вином:
– Прости, брат. Хмель смеется. Я тебе про Москву, а ты и говоришь – Кремль с башнями. Уж это вестимо. Раз Москва, то и Кремль. Про жизнь тебя спрашиваем. Хорош ли теперешний царь?
– Нам, служилым, до царя далеко. Голов зазря не рубит, – значит, хороший.
– Дошло до нас, недовольных теперь много в Москве.
– Соль непомерно вздорожала. Без соли сидят людишки – вот и кипит в них. Рыба протухает, в мясе черви. Капусты, грибов, огурцов – много ли насолишь, когда за пуд соли две гривны подавай. Стрельцу за два пуда почти год нужно служить.
– А куда царь глядит?
– Э! Не мое это дело. Мое дело монаха ученого в Москву привезти.
– Был бы ты в царях, Тимоша, неужели допустил бы такую дурость? – воскликнул Костька.
