Я хочу ответить, что чувствую себя порванной в клочья, но это прозвучало бы слишком мелодраматично. Поэтому просто спрашиваю, когда остановится кровотечение. Услышав, что это произойдет примерно через три-четыре недели и что нужно немедленно сообщить им, если замечу сгусток крупнее пятидесятипенсовой монеты, я стараюсь придать лицу нейтральное выражение.
Моего ребенка, который пока не может лишиться имени за неимением оного, медсестры называют «Ребенок». Не «ваш ребенок» или «этот ребенок» – просто «Ребенок».
– Вы скоро будете узнавать Ребенка по крику, говорят они. – Но его мяукающее хныканье ничем не отличается от звуков, издаваемых другими младенцами в палате. Когда он не плачет, уставившись на меня оскорбленным взглядом, и не высасывает из моей груди, как сейчас, драгоценные капли молозива, то почти беззвучно лежит спеленатый в прозрачной коробке. Иногда я даже забываю о его присутствии.
На второй день, около часа дня, когда спешащие на обед офисные работники начинают выбивать чечетку на тротуарах, нас выписывают.
Я собираю вещи, укладываю ребенка в автолюльку, и, едва волоча ноги, ползу по коридору. Идти тяжело; все тело болит и ноет. Из палаты выглядывает медсестра:
– Вам помочь? Вас кто-нибудь встречает?
Я пытаюсь выпрямиться, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощной. Эх, надо было соглашаться, когда Ребекка предлагала забрать нас из роддома!
– Спасибо, все в порядке, – отвечаю я, приподнимая автолюльку с ребенком: смотри, мол, он практически ничего не весит.
К моему удивлению, тревожная сигнализация на выходе не срабатывает, никто нас не останавливает, и мы спокойно выныриваем из двойных больничных дверей в октябрьский день. Я опускаю автолюльку на тротуар у бордюра. Ребенок тут же морщит крошечное личико, сжимает кулачки и открывает рот, но я не слышу его крика из-за шума улицы. Проходящая мимо женщина с коляской бросает на меня неодобрительный взгляд. А я стою в ожидании свободного такси, растерянно переводя глаза с ребенка на поток машин.
Август в Ист-Виллидж. Низко висящая луна похожа на фонарь; повсюду вонь от уличного мусора и рвоты. Все на пляже – кроме нас с Нейтаном. Прошагав один квартал на запад и два на юг, я увидела его в очереди за лобстер-роллом[1] в новой забегаловке, где одна из стен была затянута рыболовной сетью, а на столах стояли баночки с приправой «Олд Бэй».
Тем летом подзабытые лобстер-роллы вдруг вернулись в моду, став главным гастрономическим трендом. Весной шеф-повара манхэттенских ресторанов сходили с ума от дикого лука – тоненьких, сорванных в близлежащих лесах и лугах стебельков, которые увядали к вечеру того же дня. Прошлой зимой буквально во всех заведениях города подавали брюссельскую капусту. Звездный час лобстера настал, как писали в прессе, благодаря невиданному росту популяции этих ракообразных в теплых прибрежных водах штата Мэн.
– Глобальное потепление – это вкусно, согласись? – сказал Нейтан, в два счета расправившись со своей порцией и пожирая глазами мою. Я невольно прикрыла тарелку рукой.
– Что нового? – спросила я.
– Тусил с Брайсом и собаками. Планировал очередную фотосессию.
– Кого продвигаешь на этот раз?
– Новый бренд бритвы с доставкой по почте. Учредитель красавчик.
Два бокала спустя, в баре за углом, я наконец улучила момент, воспользовавшись паузой в разговоре, и выпалила:
– Я все-таки возвращаюсь домой. Идея с лондонским клубом в силе, и Лекс хочет, чтобы я этим занялась. Значит, там и решу все вопросы с ребенком – найду донора, сделаю ЭКО. Так будет лучше. Давно пора.
Нейтан покачал головой.
– Твое место – здесь. Ты можешь сделать все это
– Так я и собиралась…
– Извини, Стиви. Мне и правда очень жаль… Джесс уже знает?
– Нет. Я ей еще не говорила.
– Вот когда скажешь, тогда и поверю, что ты в самом деле уезжаешь.
В воскресенье вечером я спустилась в метро и села на поезд шестого маршрута до Канал-стрит, чтобы поехать к моей сестре Джесс – она намного старше. Ее аскетичная квартира в Трайбеке[2] напоминает рабочий кабинет. Интерьер в серых тонах – от ковра на паркете в гостиной до дивана в форме буквы L и занавесок. Никаких предметов декора или фотографий, ни одного образца горных пород, которые я коллекционировала последние пять лет; лишь пара абстрактных картин с черно-фиолетовыми спиралями на стене в гостиной.
Я сидела на диване, наматывая на палец прядь волос.
– Судя по твоему виду, малышка, ты хочешь мне что-то сообщить. – Джесс с улыбкой захлопнула ноутбук и скинула лакированные туфли на шпильках.
– Да так, ничего особенного. Соскучилась – вот и приехала тебя повидать.
Мы болтали о стартапах, в которые инвестирует компания Джесс, о некоммерческой организации, пригласившей ее в совет директоров. О Мики – девушке, которую она опекала с одиннадцатилетнего возраста. Мне было столько же, когда Джесс переехала в Нью-Йорк. Два раза в месяц по выходным сестра водила ее в музей или в кино, наставляла на путь истинный, давала советы насчет поступления в колледж.
– Сэм не звонил? – спросила Джесс.
