– А ты отвяжи – скажу – отвечал Иван.
– Не могу отвязать – сначала говори, кто таков!
– Отвяжи – поговорим. Негоже есаулу славного Войска Запорожского как Петрушке на веревках болтаться.
Ногайцы с удивлением переглянулись.
– Какой же ты есаул? Зачем есаулу в грязной рубахе да портах в степи валяться, а?
– Расскажу, коли развяжете. Да и другого много рассказать могу, вам не каждый день такого послушать доведется. Небось, не часто есаулов-то в степи находите? Развяжите, я уж в долгу не останусь. Одну ведем войну, давно против ляхов вместе стоим, так чего же меня, как тушу кабанью, на дерево подвешивать? Токмак-мурза, брат мой названный, такого бы надо мной не учинил… Да и вас, если узнает – не пожалует!
Ногайцы еще раз переглянулись, и начали оживленно спорить, поминая через слово почтенного Токмак-мурзу. Иван, который неплохо понимал по-тюркски, уловил, что худой татарин был целиком на его, Ивана, стороне, и горячо убеждал своего спутника в том, что нельзя же так бесцеремонно обращаться с важной персоной, а к тому же названным братом знаменитого Ислама-аги. Ногаец в козликовой шапке, в общем, соглашался со своим другом, но выражал сомнения в том, что потрепанный пленник является тем, за кого себя выдает. Наконец, два татарина пришли к общему мнению, и скелет в доспехах обратился к Ивану, еще сильнее коверкая русские слова, чем его товарищ:
– Отпустим! Отвяжем! А скажи – где Томак-мурзу последний раз видал? Чего он делал?
– Неделю назад пригнал Токмак в Ор пять тысяч ясыря, я сам там с ним был – немного устало ответил Пуховецкий – А потом отъехал в ханскую ставку, когда хан в поход собирался. Сейчас уж, я думаю, вышли они из Крыма, идут на ляхов с Богданом Михайловичем. А может, и вам к ним пора?
Ногайцы с уважением взглянули на Ивана, а затем еще раз переглянулись.
– Скажи, почему ты отбился от войска? Ты же есаул, не казак простой? – поинтересовался толстый татарин.
– Отправил нас Богдан Михайлович, два полка, с юга ляхов охватить, да ляхи пронюхали и пятью хоругвями нас самих прижали. Я сам едва от того побоища спасся, прикинулся мертвым. Всю одежду да доспехи с меня содрали, и в степи оставили. А потом, как ушли ляхи, я ускакал на коне, а потом и он пал. Бродил-бродил по степи, пока силы были, а потом Богу помолился, да и лег умирать… Вот там-то вы меня и нашли. Вас-то как звать, братчики?
– Сагындык! – с готовностью отозвался худой ногаец.
– Чолак – неохотно пробормотал его товарищ.– Отвяжи его, Сагындык.
Сагындык с готовностью подбежал к Ивану и перерезал ремни. Пуховецкий принялся с удовольствием разминать почти потерявшие чувствительность запястья.
– Есаул, ты наш гость! – сказал Чолак с церемонным широким жестом, как бы приглашая Ивана – Здесь сиди, не ходи никуда. Сагындык, пригляди – строго добавил Чолак и скрылся в кустах.
Иван опустился на траву и обратился к Сагындыку:
– Саган, друг дорогой, а не найдется ли у вас трубки, или просто какого тютюну? А уж оковытой если бы выпить – то просто душе спасение…
– Сейчас, сейчас будет все, есаул! – просияв лицом, ответил Сагындык, Ногаец с трудом скрывал детскую радость в ожидании возвращения товарища. И тот не подвел: Чолак, появившийся вскоре, едва мог идти под грузом еды, выпивки, табака и музыкальных инструментов, которые он тащил на себе. Через плечо его свисала закопченная оленья или кабанья туша, в каждой руке красовалось по глиняному кувшину, а на изрядном животе болталась из стороны в сторону большая домра. Подойдя, Чолак с облегчением опустил свою ношу на траву, вынул откуда-то небольшую баранью шкуру, расстелил ее, и широким жестом предложил Ивану располагаться. Тот, с подобающей есаулу высокомерной сдержанностью, расположился на овчине. Оба татарина по-свойски уселись рядом. Подозрительный вначале Чолак излучал теперь добродушие, а Сагындык от полноты чувств даже приобнял Ивана.
