Иван от неожиданности остановился и, как баран на новые ворота, уставился на атамана. Поскольку, на взгляд последнего, молчание затянулось, он кивнул головой стоявшим по бокам от него молодцам, те мигом подлетели к Пуховецкому, который и заметить не успел, как уже оказался на земле с завернутыми за спину руками и пребольно упершимся в спину сапогом одного из подручных атамана. Тот больше ничего не прибавил, и только вопросительно смотрел своим проницательными черными глазами на расплющенного, как черноморская рыба камбала, Ивана. Пуховецкий тоже испуганно таращился на батьку, но сказать ничего толкового ему в голову не приходило, да не особенно поговоришь с расплющенной пудовым сапогом грудью.
– Игнат, Неижмак! – наконец устало, немного гнусавым голосом, скомандовал атаман – Прогуляйтесь-ка до кустов, думаю, там для нашего пустынника и одежка найдется.
Игнат, тот самый детина в польском кафтане, а с ним и еще один казак, бегом отправились исполнять приказ, и вскоре показались из кустов, с видом крайнего отвращения держа в руках ногайскую одежду Пуховецкого. Тут Ивану показалось, что он где-то видел Игната раньше, только совсем в другом обличье, настолько непохожем, что память не скоро подскажет – где и когда это было. Между тем, оба казака бросали на Ивана самые недобрые взгляды, да и остальное собравшееся на поляне товарищество загудело сперва недоуменно, а затем и гневно. Многие казаки стали хвататься за рукояти сабель, а кто-то, пока еще в полголоса, не зная мнения батьки и опасаясь пойти ему наперекор, бормотал ругательства. Атаман лишь удовлетворенно качнул головой, и вкрадчиво повторил свой старый вопрос:
– Где они?
К этому времени уже не один ружейный ствол и не одна сабля смотрели в сторону Ивана, тяжелый сапог все больнее впивался ему между лопаток, и Пуховецкий чувствовал, что с ответом не стоит медлить. Но он, хоть убей, не мог понять, про кого спрашивает атаман, и почему чернявый черт так уверен, что Ивану одному известно, где находятся "они"? Странным было и то, что батьку, да и прочих казаков, находка необычной ивановой одежды, похоже, ничуть не удивила, но зато здорово разозлила. Решать всю эту головоломку надо было быстро, так как долготерпение к числу достоинств казаков не относилось. Спрашивать сейчас с придурковатым, или даже с умным видом, кто же такие "они", означало привести лыцарей в окончательное бешенство, а потому казалось делом нестоящим. "Ну да пока вы, братцы, "их"-то не найдете, кончать меня не станете" – рассудил про себя Пуховецкий – "А раз так, то будут вам "они", обещаю – не подведу". Но все же чего добивался черноусый атаман? Об этом необходимо было догадаться, хотя бы приблизительно. Запорожцы обыскали весь лагерь, но "их" не нашли, а то бы не спрашивали. Опять же, именно у Ивана, единственного на стойбище живого русского, решили они это выяснить, а, стало быть, ногайцев они либо не расспрашивали, либо те не смогли ничего подходящего им рассказать. Не очень вероятно так же, чтобы атамана так волновала судьба кого-то из степняков, скорее он волновался о соплеменниках, ну или уж в самом крайнем случае – о ценных для войска московитах. И, вернее всего, не о казаках, ибо какие такие есть казаки, о которых всесильный походный атаман мог ничего не знать? Приятное тепло разлилось в душе Ивана вместе с пришедшей ему в голову разгадкой. Несмотря на свое неприятное положение, он исполнился гордостью за своих братьев-низовых. Пуховецкий, хотя и выпученными глазами, но с радостью и умилением оглядел атамана и стоящих рядом казаков. Разумеется! Они гнались по степи за отрядом ногайцев для того, чтобы вызволить из неволи захваченных ими малороссов. То, чего не могли они себе позволить в поганом Крыму, вынужденные смиренно смотреть на страдания соотечественников, они с тем большей охотой делали здесь, в степи, где что до хана, что до гетмана – далеко, а в поле всегда две воли. А бедные невольники, по извечной несправедливости судьбы, лишь нескольких часов не дожили до своего освобождения…
– Да, батька, знаю, все знаю. Отведу к ним.
Эти слова вызвали у казаков общий вздох злобы и возмущения, а наиболее решительные из них направились к Ивану, осыпая его ругательствами. Атаман же только удовлетворенно кивнул, успокоил жестом не в меру разгорячившихся лыцарей, и дал знак державшим Пуховецкого казакам поставить его на ноги. Затем он подозвал к себе еще одного джуру, невысокого крепкого казачину с на удивление добродушным лицом.
– Черепаха! Возьми хлопцев, да с татарвой разберитесь. Девок по-краше – только не старых! – да детишек, что покрепче, отбери. Потом поделим. Остальных – к Магомету, да быстрее, уходить надо. Ты это… – добавил атаман, заметив, что Черепаха с излишним воодушевлением воспринял приказание оставить в живых детей – Мелкоту-то всю не собирай, как в тот раз. Один черт перемрут, возись только с ними. Ну все, давай, а я пойду с этим пустынником прогуляюсь.
