Только солнечный свет, яркий, слишком уж яркий, струился в окна класса. Он не радовал: чересчур обильная жизнь под окном приходила в противоречие с мертвенной тишиной комнаты училища. Кроны высоких лип были почти не видны в окнах – узких, как будто с трудом пробитых в неимоверной толщины стенах. Зимой эти стены спасали от кусачего мороза и беспрестанно дующих с реки ветров, но теперь, жарким майским полднем, казались просто варварским нагромождением грубых, едва обмазанных известкой кирпичей. Иван Пуховецкий, незаметно для дидаскала придвинувшись ближе к окошку, посмотрел вверх: туда, куда коричневые стволы уносили свои ветви, покрытые нежными, почти прозрачными листьями. Через них пробивались пока еще совсем не жаркие солнечные лучи. Липы цвели, и запах цветов переносил Ивана куда-то далеко из надоевшего класса, то ли на берег реки, то ли в рощу неподалеку от их дома, где девушки и парни почти каждый день собирались около большого костра, и плясали, пели, плели венки из весенних цветов. Взгляд его вновь упал на кладку окна и на суровую, с отпечатками пуль чугунную решетку. В щели между старыми потрескавшимися кирпичами пробивался крохотный росток липы, с такими же красивыми, изрезанными по краям листьями, как и у его гигантских родителей. Пуховецкий перевел взгляд внутрь класса. В потоке лившегося из окна света кружились тысячи пылинок, пахло грубой холщовой тканью и мелом. За дубовой кафедрой стоял учитель, он раскрывал рот и что-то показывал в лежавшей перед ним старой, истрепанной книге, но слова его не достигали сознания Ивана. Увы, но холодная тоска и страх, отступившие на время, вновь сжали сердце младшего Пуховецкого.
– … святого Иоанна Богослова – услышал, наконец, Иван. Дидаскал, а вместе с ним и весь класс, вопросительно глядели на Пуховецкого. Тот ответил учителю настолько странным взглядом, что молодой дьячок невольно отшатнулся и, после паузы, немного испуганно повторил свой вопрос:
– Каковы, пан Пуховецкий, основные доказательства каноничности откровения Иоанна Богослова… Святого Иоанна Богослова – прибавил зачем-то учитель, взглянув в мутные, остекленевшие глаза Ивана.
– Я дал ей время покаяться в любодеянии ее, но она не покаялась – пробормотал Пуховецкий. После недолгого молчания, класс разразился дружным хохотом.
Учитель досадливо махнул рукой на Ивана, словно говоря самому себе, что и не стоило браться, и продолжил урок.
Сердце же Пуховецкого сжалось, и страх, лишь ненадолго ушедший, вернулся и сводил счеты с сыном судейского чиновника. Он представлял себе, как спустится с крыльца коллегиума, выйдет за кирпичную ограду и пойдет вдоль поросшего крапивой забора. Но именно эта невинная сцена заставляла Ивана забыть все и изо всей силы обхватывать руками голову. Окончание урока, которого все однокашники Пуховецкого ждали с нетерпением, приближалось к тому со стремительностью часа казни. Ушедший в свои невеселые мысли Иван не заметил и завершения занятия, и только по необычному движению других учеников и по пристальным взглядам, которые они, вместе с учителем, бросали на него, Пухрвецкий, наконец, понял, что пришла его пора. Иван не торопился вставать. Ребята, его однокашники, выходили из класса кучками, весело смеясь и переговариваясь, но участники этих веселых компаний упорно избегали взгляда Ивана и вели себя так, словно ритора Пуховецкого и на свете нет. А он за последние месяцы смирился со своим положением изгоя, и лишь невесело глядел им вслед. Молодой же дьячок-наставник, зная и другую странную привычку, появившуюся у Пуховецкого в последнее время, начал особенно быстро собирать свои книги и письменные принадлежности, надеясь поскорее ускользнуть из класса, и бросая на Ивана испуганно-вороватые взгляды. Этого, однако, дидаскалу не удалось: стоило ему, тяжело нагруженному всеми учительскими принадлежностями, двинуться к выходу, как туда же, с неожиданной быстротой, направился и Пуховецкий, который как будто невзначай, но очень ловко, перегородил учителю пути отступления. Несколько мгновений оба смотрели друг на друга тяжелыми, все понимающими взглядами, словно бойцы перед началом поединка, еще не знающие, с чего бы им начать схватку, но понимающие неизбежность предстоящих им тягот. Дидаскал бросал на Ивана косые вопросительные взгляды, конфузился, краснел и от смущения все перекладывал из руки в руку то чернильницу, то увесистый том Писания. Пуховецкий же смотрел на учителя прямо и почти не мигая. Но в этом застывшем взгляде таился страх, который учитель хорошо видел, и причину которого он прекрасно знал. Этот поединок взглядов должен был, все же, чем-то завершиться.
