– Дурь это все, самая настоящая немецкая дурь – окопы эти! Солдат сильный, сытый и на врага злой безо всяких шанцев в пять минут к стенам подойдет, а голодный, грязный, да необученный – да ему только в этих окопах от приступа отлынивать легче будет, видали уже такое. Так что все это ковыряние в земле только вред войску: солдат изматывает и от учения отрывает. Куда лучше было бы им с утра до вечера стрельбу и пиковый бой осваивать, учиться лестницы ставить и под стенами биться, а не ковыряться, как свиньям, в грязи, ляхам на смех. Своих чухонцев-то, небось, князь Борис Семенович, ты шанцы рыть не высылаешь, бережешь?
Шереметьев смущенно потупился. Матвей был вынужден, хотя бы отчасти, согласиться со справедливостью доводов старого капитана, хотя, на его взгляд, рытье шанцев можно было бы вполне совмещать с учением, будь у начальных людей побольше свободного времени, и если бы почти вся тяжесть земляных работ не падала бы на одну-две солдатские роты. Но неожиданно, Демида Карповича поддержал, хотя и своеобразно, ранее споривший с ним Кровков.
– Дело говорит капитан. Эти раскопки солдат больше боев выматывают. А когда же, и правда, им стрелять и огораживаться учиться?
– А ты, Агей Матвеевич, как я погляжу, знатный пехотинец и знаток солдатского строя? – ехидно поинтересовался не простивший Кровкова, несмотря на теперешнюю поддержку, Бунаков.
Старший Шереметьев пугливо оглядел спорщиков, и пресек дальнейшую перепалку, предоставив слово майору Драгону. Тот, как всегда, говорил вежливо и разумно, а главное, что всегда подкупало Артемонова в шотландском майоре – кратко. Это было тем ценнее, что Матвей переводил речи майора. Драгон соглашался с тем, что сильного падежа коней и усталости конницы не наблюдается, и ее действительно стоит поберечь до штурма, однако небольшие вылазки против татар могут быть полезны, хотя бы для того, чтобы определить их численность и намерения. Рытье шанцев майор признавал делом полезным, но отмечал и то, что "некоторые роты" измотаны этой работой, что сказывается на их духе и готовности к бою. Выучку солдатских полков Драгон считал удовлетворительной, но, говорил майор, учения мало не бывает, особенно же следует уделить внимание одновременности стрельбы. Словом, шотландец раздал всем сестрам по серьгам, и почти все "сестры" сидели довольные, как никогда этим вечером. Лишь между слов Драгон мягко намекнул, что дела с поиском продовольствия обстоят не лучшим образом и только ухудшаются со временем, что при длительной осаде и наступлении холодов может сказаться. Артемонов решил воспользоваться своим положением переводчика, и продолжить говорить, но уже от себя:
– Так вот, про шанцы…
– Будет уж про эти шанцы, Матвей Сергеич! – перебил его старший Шереметьев, – Все уж устали от них, проклятых. В другой раз обсудим, а то – подходи ко мне, поговорим, как всегда, по-свойски. Спасибо тебе, Филимон Афанасьевич! Уж так ладно про все сказал, что лучше и не надо.
– Устали, говоришь, воевода? – раздался сердитый голос Бунакова. Шереметьев обреченно вздохнул, – Расскажу же и я, от чего я устал. Есть у меня, как ты знаешь, рота городовых казаков псковских в шквадроне. Да чего говорить, сколько раз я тебе, Борис Семенович, про их шалости рассказывал? Так вот, они не унимаются. На учения их не дождешься, чтобы строем и под барабан их ходить заставить – про это я и думать давно забыл, зато вот времени по округе шастать у них всегда хватает. А возвращаются довольные: кто с поросенком, кто с гусем, кто с мешком муки. Удивительно ли, что заимщики наши потом с пустыми руками ходят, а солдаты – голодные сидят? Пороть я их не хочу, ибо поротый солдат – это уже, считай, пол-солдата. Так что смилостивись, воевода, над нашим убожеством, сделай уж что-нибудь, чтобы их унять.
– Сделаю, Демид Карпович, непременно сделаю! Ты уж мне поверь, разве я тебя обманывал? А теперь, как бы нам самим, бояре, голодными не засидеться – пора бы и отужинать.
Против этого возражений не было, и, хотя воевода и не подвел никакого итога долгому заседанию и ни слова не сказал о том, что же делать дальше, все с нетерпением развернули головы в сторону двери, откуда уже выплывали чередой слуги с дымящимися блюдами и запотевшими кувшинами.
