– Капитан, с тобой до военного совета прощаюсь. Попрошу Бориса, чтобы обед немного сократил, но и ты уж не опаздывай. Будь здоров!
Военный совет собрался в этот день необычно быстро, безо всяких задержек и лишней суеты, причиной чего была серьезность сложившегося положения, но и, не в меньшей мере, присутствие князя Долгорукова. В отличие от прежних военных советов, никто не стремился особенно много говорить, а, тем более, высказывать определенное мнение по поводу действии в предстоящей битве: все обычные златоусты как воды в рот набрали. Вдохновленный удачной стычкой Никифор предлагал отправиться с небольшими силами и разгромить татар, однако под тяжелыми взглядами одновременно отца и князя Юрия Алексеевича он также быстро притих. В полковой избе раздавался в основном негромкий голос Долгорукова, которого никто не решался прерывать, и который поэтому смог кратко и ясно изложить свои представления о предстоящей битве, а также выслушать всех начальных людей. В итоге, первый раз за время осады сложился подробный и продуманный, по крайней мере, на взгляд из теплой избы, замысел сражения. Сначала предполагалось разбить или отогнать татар, для чего конница должна была завлечь их на скрытые построения пехоты и пушек. Часть разбитых татар, по мнению Долгорукова, возможно, захотят перейти на сторону русских в надежде на добычу при грабеже крепости: подобные случаи были нередки. Одновременно с этим, должен был вестись штурм крепости малыми силами, который должен был либо отвлечь обороняющихся, либо создать у них впечатление малочисленности московского войска, и заставить литовцев сделать вылазку. После разгрома ордынцев, немедленно, несмотря на время суток, должен был начаться приступ, и идти по всем давно известным правилам осадной тактики, на которой князь долго не останавливался по причине ее очевидности для всех участников совета. Отвлекающие маневры кавалерии должны были отвлекать внимание от постепенного подхода пехоты, а пушечный обстрел должен был сначала вестись малым числом орудий, чтобы создать у защитников крепости превратное представление о месте основного штурма. Потом уже и пехота, вместе с пушкарями, должны были обрушиться на самое слабое звено крепостных стен, которое за время осады успел узнать каждый солдат. Князь Долгоруков подробно, с неожиданным никем занудством, описал действия чуть ли не каждой роты. Борис Семенович поглядывал на Юрия Алексеевича сперва с надеждой, что тот вот-вот закончит, а потом уже с вполне безнадежным выражением. Полковник же Бюстов, напротив, очень воодушевился, и, пока Долгоруков излагал свои соображения, набросал на бумаге расстановку сил и последовательность действий всех отрядов во время сражения. Полковник очень горячо, хотя и шепотом, пояснял свои рисунки оказавшимся рядом князьям Шаховскому и Хилкову, которые сначала не без недовольства выслушивали немца с подобающим старомосковским дворянам сдержанным высокомерием, но затем и сами увлеклись, и почти уже не слушали речь князя Юрия, бывшую, и правда, не в меру скучной.
Когда Долгоруков закончил, участники совета долго не могли поверить, что это все же произошло, и минуты с две переглядывались, пытаясь понять, так же ли запутан рассуждениями князя их сосед, как и они сами. Потом все собрание сразу зашумело, но до определенных высказываний пока никто не созрел. Молчание, неожиданно, нарушил самый младший из Шереметьевых, Александр:
– Князь Юрий! – начал он излишне громким голосом, с детской смесью бесцеремонности и смущения, – А как же сделать, чтобы битва именно так и пошла, по твоему, князь, хитрому плану? Кто, к примеру, татарам прикажет на нас нападать? Не будут ли они над нами висеть и дожидаться, пока мы сами на приступ пойдем, и там все войско измотаем?
Долгоруков с самодовольным видом оглядел собрание, потом с отеческой снисходительностью остановился и на младшем Шереметьеве.
– Уж тут ты, князь, мне поверь. Не зря же вам государь меня, ближнего человека, сюда прислал, в самом деле!
Кто-то рискнул негромко рассмеяться, но в основном все только нерешительно улыбнулись шутке всевластного вельможи. Но тут раздался раздраженный голос князя Бориса Семеновича:
– Пусть так, Юрий Алексеевич. А что же казаки? Мне они не докладывают о своих намерениях, и я, грешный, пока не знаю: с нами ли они будут во время приступа, или с татарами.
Долгоруков заметно помрачнел, и подготовка достойного ответа Шереметьеву, занявшая у него много времени, была прервана появлением запыхавшегося денщика князя Бориса:
– Твоя княжеская милость! Татарские послы на дворе!
