Артемонов с нетерпением вскрыл конвертик, и увидел там записку на латыни, в которой не понял ни слова, и все же отправился спать довольный и радостный, не замечая грязи и дурного запаха избы.
Довольно скоро, но как всегда неожиданно быстро, лето сдалось осени и отступило. Зарядили дожди, похолодало, и по оврагам и похожим на них улицам местечка зажурчали потоки жидкой грязи, по всем закоулкам завыл холодный ветер, отличавший здесь, на возвышенности, особенной злобной силой. Красивые еще недавно деревья превратились в скопления ободранных веток, которые жалобно трепыхались и гнулись под порывами ветра. Припасы съестного также сильно исчерпались, и жизнь русского гарнизона стала именно такой, какой она и должна быть в осажденной крепости: тяжелой и мрачной. Дух защитников неумолимо падал и, словно чувствуя это, а, скорее всего, также страдая от непогоды и бескормицы, усилили свой натиск поляки. Они точно били из пушек по наиболее разрушенным и уязвимым участкам стен, которые московиты и казаки успели лишь немного подправить. Эта пальба не давала покоя днем, а ночью к стенам подкрадывались татары, которые пытались без большого шума пробраться внутрь. Будучи пойманными, они быстро скрывались, отстреливаясь из луков и почти не неся потерь, но из-за их вылазок не слишком многочисленные и измотанные защитники крепости почти не имели времени для сна и отдыха.
К этим внешним трудностям прибавились и внутренние. Казавшаяся поначалу легкой рана боярина Шереметьева никак не хотела заживать, мучительно болела, и все больше отнимала у воеводы сил. В отсутствие главы, хотя бы и такого добродушного и непоследовательного, как князь Борис Семенович, военачальники стали делиться на своего рода партии, едва ли не враждовавшие между собой, а вслед за этим и войско начало разваливаться на плохо связанные и недоверчивые друг к другу части, соревнующиеся за доступ к все уменьшающимся запасам провизии и конского корма. Александр Шереметьев, который мог бы заменить отца хотя бы в управлении стрельцами, пушкарями и остатками сотенных, оказался тому плохим помощником. Долгое общение с Ролевским, а также и с местечковой шляхтой, сказалось на младшем князе не лучшим образом: он стал высокомерно и почти неприязненно относиться к соотечественникам и казакам, говорить предпочитал по-польски или по-немецки – у Александра обнаружились прекрасные способности к языкам – а вечера проводил почти всегда или с бывшим комендантом крепости, или с немецкими офицерами. Поскольку с последними часто общался и Артемонов, он часто слышал, как Александр ругает, на чем свет стоит, устройство царского войска, боевые качества полков старого строя, да и вообще – все, имеющее отношение к Московскому государству. Это была, конечно, обычная юношеская резкость и пристрастие ко всему новому, но в условиях войны эта почти детская слабость давала далеко не безобидные плоды. Русские начальные люди и офицеры, разумеется, ополчились на Александра, а заодно и на немцев, искренней приязни к которым они и раньше не питали. Бюстову и его подчиненным было все сложнее управлять солдатами, которых русские воеводы, почти не скрываясь, настраивали против немцев. Только среди рейтар и драгун, оказавшихся также, после гибели капитана Бунакова, под началом Агея Кровкова, сохранялось относительное спокойствие и порядок, но эти части стали после штурма совсем малочисленны. Сами немцы с подчеркнутым старанием выполняли все свои обязанности, но их разочарование и неверие в конечный успех было так же сложно утаить, как шило в мешке.
