Матвей постарался поскорее отыскать Кровкова, что с сильно затуманенной хмелем головой сделать было непросто. Легко было догадаться, от кого еще мог попросить Долгоруков Чорного его избавить. Агея он обнаружил стоящим, уперев руки в боки, на верхушке стены, и увлеченно раздающим указания восстанавливающим разбитую кладку солдатам. Артемонов с трудом дозвался майора, и принялся убеждать того укрыться в безопасном месте, и пробыть там хотя бы до утра. Рейтар поначалу с большим сомнением глядел на с трудом державшегося на ногах Матвея, но услышав имена Чорного, Долгорукова и Ордина, с пониманием кивнул головой, поблагодарил Артемонова и, велев одному из ротмистров заменить его, с несколькими всадниками поскакал в сторону главной улицы.
Артемонов же поплелся к северной башне. Нет, он не собирался бежать вместе с казаками, да и до рассвета было еще очень далеко, но получилось так, что атаман устроил сбор беглецов именно там, где Матвей любил посидеть вечерами. Было довольно тепло, а дождь, который, как казалось в последние дни, будет лить вечно, перестал, и над лесом вновь распускался красивый закат, малиновый оттенок которого обещал похолодание. Темнеть стало рано, и на крепость опустились уже довольно густые сумерки. Артемонов, усевшись под большой вяз, стал размышлять про поведение князя Долгорукова в отношении татар. Если он, зная о намерениях Чорного удержать их от нападения, все же хотел натравить ордынцев на войско боярина Шереметьева и добиться, тем самым, его разгрома, преследуя лишь свои собственные цели – избавиться от Кровкова и Артемонова, а может быть, и от самого воеводы, который, несмотря на опалу, оставался любим царем – тогда никем, кроме как предателем, князя считать было нельзя. Но если атаман лукавил или хвастался насчет своего влияния на степняков, и те, в действительности, должны были ударить в тыл идущему на приступ войску, тогда задумка Долгорукова была совершенно верна, и только горячность молодого Шереметьева и безрассудство князя Черкасского помешали ее полному успеху. Артемонов чувствовал, что ему попросту не хватает верных сведений, чтобы разрешить эту загадку, и пока не появится какой-то новой подсказки, она так и останется неразгаданной.
Погрузившись в эти размышления, Матвей не сразу заметил, что на него давно уже пристально глядят с башни два круглых желтых глаза.
– Ого! Рад встрече! Благодарствуй, коли это ты меня из морока давеча вывела. Совсем я тут в уме повреждаться стал. Да ты птица вольная, тебе и не понять. А ты вот посиди с мое в этой крепостишке, так не то что панночки мерещиться начнут, а каждый день чертей зеленых ловить станешь…
Птица тихо курлыкнула, словно принимая благодарность, и хлопнула пару раз крыльями.
– Вот ты скажи мне лучше, что мне про князя Долгорукова думать? Да и вообще: чего делать-то? С казаками тяжко, а и без них трудно будет, совсем ослабнем. Воевода все хворает, а войско разваливается. Хорошо ляхи медлят на приступ идти, а то бы я на нас и медного гривенника не поставил.
Сова сочувственно покряхтывала и шелестела перьями, но ничего не отвечала. Она никуда не собиралась улетать, и стоило Матвею отвлечься, как она вновь привлекала к себе его внимание.
– Чего же ты хочешь? Чтобы я в башню заглянул?
Птица довольно забила крыльями, заухала и даже, кажется, закивала головой.
– Да заглядывал уже… Но будь по твоему, все же ты птица неглупая.
Нехотя поднявшись, Артемонов спустился в ложбинку перед стеной, где уже накопилось почти по колено воды, и стал карабкаться вверх по мокрой траве склона, то и дело вырывая сапогами комки глины и съезжая вниз. Мокрый и грязный, добрался он наконец до башни, и заглянул внутрь. Как и в прошлый раз, ничего, кроме печальных следов разрушения и пожара, а также птичьих перьев и помета, увидеть ему не удалось. Решив в этот раз быть более настойчивым, Матвей старательно осмотрел всю внутренность башни, несколько раз провалившись при этом в заполненные грязной жижей ямы, но так ничего и не нашел. Вверху виднелись обгорелые бревна верхнего уровня башни, однако карабкаться туда в такой темноте и сырости не было никакой возможности. Артемонов, тяжело дыша и пожимая плечами, вышел наружу. Сова, неожиданно для него, громко вскрикнула, и, пролетев мимо, задела крылом его плечо. Напуганный Матвей едва не съехал вниз по склону.
– Черт бы тебя побрал! Дуришь ты меня с этой башней! – раздраженно крикнул он сове, и запустил в ее сторону подвернувшимся комком травы с глиной. Птица обиженно пискнула и, сделав круг над Матвеем, улетела.
Обратный путь по склону и через ровик был еще неприятнее, чем дорога к башне, но Артемонов решил, что стоит поутру и с трезвой головой прийти и осмотреть как следует полуразрушенное строение. Добравшись до вяза, он устало уселся на выглядывавший из земли могучий корень дерева, оперся спиной о ствол, и вскоре заснул.
