Но как это всегда и бывает, удача быстро сменилась неожиданными трудностями: оказалось, что кудрявый черт узнал откуда-то о спрятанных атаманом в старом татарском мавзолее драгоценностях. Также, как невозможно было предугадать появления Матрены, также невозможно было поверить и в то, что Иван, блуждая по ночному лесу, наткнется на атаманову сокровищницу, а все же и то, и другое было правдой. Но Чорный не был бы Чорным, если бы не смог и эти неожиданности обратить на пользу дела. Надзор над взявшимся не на шутку искать склеп Пуховецким был поручен Черепахе, которому удалось, хоть и не без труда, направить заплутавшего царевича в нужный овраг. Обрадованные находкой казаки, разумеется, прониклись еще большим расположением к странному обитателю ногайского стойбища и, что было важнее всего, Иван тут же приобрел у них славу человека удачливого и несущего удачу, что считалось у запорожцев едва ли не главным достоинством.
О своих сомнениях и неудачах, а особенно – о далеко идущих замыслах, Чорный не стал говорить Пуховецкому, зато постарался сполна убедить Ивана в том, что все с ним случившееся, от начала и до конца, было в руках атамана, и направлялось им. Особенное внимание Иван Дмитриевич уделил неприглядной роли Остапа-Черепахи, к которому, как он знал, самозванец относился с особым доверием.
– И что же, на Сечи, когда расковывали меня, и потом…
Не дожидаясь, пока Иван закончит, Чорный заливисто рассмеялся, и долго не мог успокоиться, утирая слезы рукавом, тряся головой и хлопая Пуховецкого по плечу.
– Ой… Ну и шутник… же ты, царское величество… Ну надо же подумать… В самой Сечи, да еще с дружищем моим старым, Ермолкой Неровным…
Атаман бессильно махнул рукой, и рассмеялся еще веселее.
– Ну, а когда помощников твоих на куски рвали, это что, вроде как тоже часть представления была?
Чорный мгновенно посерьезнел.
– Кто мне верно служит, Ваня, да против слова моего не идет – у того и волосок с головы не падает. Ну а кто иначе себя держит… Ты вот что, царское величество. Хоть и хочется тебе за великого князя московского постоять, а подумай и вот о чем. Останешься ты с москалями, и вдруг они даже от ляхов отсидятся, во что я, грешный, не верю. Сколько ты, Ваня, проживешь, когда выяснится, что ты – царский сын? И особенно, если ты князю в руки попадешься, Юрию Алексеевичу? Думаю, не дольше ведь, чем Матрена с Петрушкой, Царствие им обоим Небесное, и Пресветлый Рай…
– Что ты про них знаешь??
– Довольно знаю. Но сейчас недосуг рассказывать. А вот завтра…
– Завтра?! Да я тебя сегодня…
Иван вскочил и схватил атамана за грудки. Тот, совершенно не сопротивляясь, посмотрел на Ивана, как на расшалившегося ребенка: с досадой, и все же с лаской.
– Ну что же ты так, царское величество? Небось, когда заходил, видел, сколько народу меня стережет? Кликнуть их прикажешь? Ты лучше, Ваня, кафтан мой в покое оставь, поди остынь, да о словах моих подумай. Времени до заката еще много.
Гнев Ивана, под действием которого схватил он Чорного, был вызван не столько злостью на атамана, сколько безжалостной правотой его слов. Но сам же Чорный, не желая того, заставил Пуховецкого вспомнить причину, по которой он готов был надолго еще остаться в крепости. Словам атамана о гибели его семьи Иван не поверил – почему-то, из всей речи Чорного именно эта часть показалась ему неискренней – но все же был ими напуган, и решил сделать то, что давно собирался: поговорить с тем самым капитаном, захватившим его в деревне вместе с другими казаками. О судьбе Матрены и сына он должен был знать куда больше лживого атамана. Станет ли Артемонов откровенничать с ним Иван не знал, хотя можно было предполагать, что капитан, как и все московиты, будет не слишком разговорчив, однако, думал Пуховецкий, стоит применить немного казацкой смекалки, и выложит Артемонов все свои тайны, как миленький. Если бы не эта мысль, то, услышав рассказ атамана, Иван сам, не дожидаясь заката, может быть, бросился бы бежать из крепости, куда глаза глядят. Но теперь он твердо решил остаться, а заодно решил, хотя бы раз, сам провести Чорного, а не оказаться жертвой его хитрости.
– Умеешь ты уговаривать, Иван Дмитрич. Подумаю, – сказал Пуховецкий, резко поднимаясь и направляясь к выходу из избы.
– Погоди, Иван – остановил его Чорный, – Это я ведь тебе про то рассказал, что будет, если ты останешься. А что будет, если со мной пойдешь – рассказать и не успел.
Иван поневоле остановился и повернул голову к атаману.
