Артемонов и представить не мог той борьбы, которая происходила внутри Пуховецкого. Казачий закон строжайше запрещал лыцарям обзаводиться семьей и приводить на Сечь женщин. Как любой закон, он часто нарушался, и у многих казаков, особенно состоятельных и знатных, жили по паланкам жены и подруги, да у многих и не по одной. Также жила в одном небольшом городке и Матрена с сыном, а Иван, время от времени, навещал их. Ему, как царевичу, вроде бы даже полагалось иметь супругу и наследника, и товарищество смотрело на эти встречи снисходительно, а атаман Иван Дмитриевич Чорный твердо пресекал излишние пересуды о семейной жизни Ивана и Матрены. Но последним и совершенно не имеющим оправдания делом считалось на Сечи говорить вслух об этих спутницах жизни, а тем более проявлять излишнюю заботу о них. Семейная жизнь считалась сетью, опутывавшей казака, и превращавшей и самого его из лыцаря в бабу. Поэтому, даже сейчас, говоря с московитом, который не мог подчиняться этому закону, Пуховецкому было тяжело перевести разговор на судьбу Матрены и их сына Петрушки. Иван молчал долго, и потом спросил нарочито грубо:
– Ты ведь не одного меня тогда в полк отправлял. Бабу рыжую, с малышом, помнишь? Что с ними?
Настало время замолчать Матвею, но чтобы казак не подумал, что он готовится соврать, Артемонов принял решение и прервал молчание как можно быстрее.
– Ну тут, Иван Мартынович, не про все и рассказать можно…
– Да про все и не надо, скажи только: живы ли?
– Да все с ними в порядке, Иван. Было время, когда стоило поволноваться, а сейчас-то уж все хорошо.
Пуховецкий стиснул обе руки Матвея и слегка отвернулся, чтобы Артемонов не видел его лица. Это продолжалось недолго, а потом казак повернулся обратно с радостной улыбкой, и начал горячо благодарить Матвея, пообещав даже прислать ему от вольного войска грамоту для передачи боярину Шереметьеву, а с ней неглупого и неболтливого паренька, который, как утверждал Иван, был почти московит, поскольку происходил из Северской земли.
– А сам я, честно тебе скажу, Матвей, уж больно боюсь их, бояр-то. Буду там, как пень, стоять… Вот если на целую орду нужно будет вдвоем идти, или на ляшскую хоругвь – надейся как на родного брата!
С еще более тяжелым сердцем, чем до встречи с Пуховецким, Матвей побрел без особенной цели в сторону соборной площади, и вскоре увидел идущего ему навстречу Агея Кровкова. Тот заговорщически огляделся по сторонам и, убедившись, что поблизости никого нет, схватил Артемонова под руку.
– Пройдемся, капитан, поговорим.
– И ты, майор, на улице поговорить любишь? Смотри, кабы дождем нас не накрыло.
– Как это – "и я"? Ну да ладно. Тут просто, Матвей, разговор таков, что лишних ушей ну никак не терпит.
Артемонов кивнул.
– Что думаешь про воеводу нашего молодого? Справляется ли?
– Да в последнее время крутоват стал.
– Не то слово, Матюша, не то слово! Тебя он с солдатами, небось, жалеет, а нашему брату конному совсем от него житья не стало. И так на ногах еле держимся, конину дохлую едим, а тут, что ни день, смотры, разносы… А то и выпороть кого велит, а мы ведь не мужики…
– Не больно он и нас жалеет. Но что же ты думаешь делать?
– Мое дело маленькое… А вот ты, Матвей, мог бы нам всем помочь.
Артемонов изобразил недоумение и любопытство.
– Да, да. Все знают, что боярин Борис Семенович тебя жалует. Да и ты с барами разговаривать умеешь. Так ты бы, Матюша, зашел к боярину, и про жизнь нашу тяжелую и рассказал. Он ведь и сам про Сашку знает, что молод он еще, горяч да глуп. И попросил бы ты Бориса Семеновича, чтобы он тебя на время своей болезни войско ведать поставил.
– Это все разумно, Агей, но хорошо ли будет мне самому в воеводы напрашиваться? Вот пошел бы ты со мной, да с грамоткой от всех рейтар и драгун.
– Что ты! – испуганно махнул рукой Кровков, – Начальства боюсь пуще смерти, а уж бояр… Был я тут как-то… Гм… После расскажу. В общем, если на орду надо идти или на ляхов – зови, с тобой хоть в одиночку против хоругви пойду. А тут уж извини…
Матвей то ли понимающе, то ли раздраженно качнул головой.
– Вот ведь беда – всех сотенных татарва перебила, особенно князя Никифора жалко, – продолжал Агей. – Да и кроме него было бы кому войско возглавить, там ведь воеводы природные. А мы что? Хоть вроде дворяне и боярские дети, а всё по сравнению с ними – мужики мужиками.
Эти холопские сентенции окончательно разозлили Артемонова, и он, сухо попрощавшись с майором, быстро пошел дальше, хотя на соборной площади его не ждало решительно никаких дел. Здесь он заметил полковника Бюстова и майора Драгона, с просветленными лицами выходивших из костела, а также Ивана Джонса, поджидавшего их возле паперти. Увидев эту троицу, Матвей было подумал свернуть незаметно в переулок и уйти куда подальше, поскольку что-то подсказывало ему, что и у немцев есть к нему разговор. Но было поздно: Драгон обрадовано махнул рукой в его сторону, и все трое спешным шагом направились к Артемонову. Матвей, собрав все силы в кулак, вежливо поздоровался, но немцы не торопились начинать разговор, и только смущенно переглядывались.
