— Цирковые артисты — люди верующие, — продолжал он. — Глубоко религиозные — как цыгане или моряки. Может быть, потому что они все время рискуют жизнью. Может, потому что они всегда в пути. А может быть, потому что их работа связана с иллюзиями. Каждый вечер ты разворачиваешь действительность, сопровождая ее музыкой, выставляешь ее на манеже, а потом снова сворачиваешь и уносишь прочь. Когда ты сделал это пять тысяч раз, начинаешь подозревать, что весь этот мир — какой-то мираж. Что независимо от того, насколько ты любишь другого человека, женщину, ребенка, все равно этого человека рано или поздно вынесут с манежа и он сгниет. А если уж быть абсолютно честным, то и сейчас можно заметить, что все мы — уже сейчас — немного воняем. Так что находишь себе какого-нибудь бога. В сердце любого артиста живет тоска, пустота, напоминающая Всевышнюю. А датская церковь не особенно годится, единственно, кто всерьез воспринимает религиозный опыт, так это «Внутренняя миссия»[60] — но они не любят цирк. Так что некоторые из цирковых артистов создают себе собственную религию, как, например, мой отец, он верующий атеист и гордится этим. Остальные пользуются одной из двух лавочек: Католической церковью на Бредгаде или же Восточной церковью. Мать брала меня с собой в церковь Александра Невского. Мы разговаривали там с какой-то женщиной. Женщина была в церковном облачении. Мать рассказала ей, что отец ушел из цирка и попросил, чтобы она тоже ушла, но она не знает, как ей поступить. Мне было не больше восьми лет, и тем не менее я точно знал, что должна была ответить та женщина, но она ответила иначе. Она произнесла только одну фразу: «Я сама очень люблю цирк». Мы просидели там, наверное, еще минут десять — в полной тишине. Потом мы ушли. Когда мне было девятнадцать и мне было плохо, я написал ей.
Он замолчал, это молчание было последним шансом для Стине. В сказках и в этой так называемой действительности всегда даются три попытки. Мгновение пришло — и вот оно уже упущено.
Он достал сложенное письмо и положил его на скамейку.
— Ее звали мать Рабия, — сказал он, — я навел справки и узнал, что она является дьяконессой и настоятельницей монастыря. Я ей написал. В том письме я впервые рассказал другому человеку то, что я рассказал тебе сегодня. Прочитай это вслух.
Она не двинулась с места. Он встал.
— Я забыл свои очки, — сказал он, — но по-прежнему помню все наизусть. Письмо начинается так: «Каждому человеку Всевышняя определила свою тональность, и я — клоун Каспер Кроне — нахожусь в той сложной ситуации, что я ее слышу». Я написал это письмо тринадцать лет назад, у меня не сохранилось копии. Сегодня утром я снова увидел его. В твоей квартире. Я так и думал, что найду его там. Поэтому и поехал туда.
— Она ответила тебе, — сказала Стине. — Мать Рабия ответила тебе. Почему ты никак не отреагировал на ответ?
Он двигался вокруг нее по сужающейся спирали — и вот он подошел к ней вплотную. Схватил ее за плечи.
— Это я спрашиваю, — прошептал он. — Откуда у тебя письмо?
— Отпусти меня, пожалуйста.
Голос ее был хриплым, мирным, просительным. Он надавил всем телом, она вынуждена была встать на колени.
— Ты все узнаешь, — проговорила она. — Но не сейчас.
— Нет, сейчас, — сказал он.
— В прошлом мне пришлось кое с чем столкнуться, — ответила она. — Это связано с мужчинами и насилием. Ничего хорошего. Мне очень страшно.
Ее лицо стало серым. И очень усталым. Он сдавил ее сильнее. Что-то неизвестное ему овладело им — он уже больше не принадлежал себе.
— Расскажи о письме, — настаивал он.
Он всегда недооценивал ее физическую силу. Она ударила его ногой, стоя на коленях, вытянув ногу, — сбоку по голени. Удар был таким сильным, что сначала не чувствовалось боли — лишь онемение. Ноги у него подкосились. В детстве она лазала по деревьям и играла с мальчишками — он слышал это. Она схватила его руки во время падения — в результате он не смог выставить их перед собой. Он ударился о землю плечом, как велосипедисты и цирковые артисты, — чтобы уберечь голову. И услышал, как с треском ветки ясеня ломается его ключица.
Он приподнялся и бросился вперед из лежачего положения. Ухватился за ее лодыжку и подтянулся. Пополз за ней, пока они не оказались рядом.
— То, что ты нашла меня, — сказал он, — на берегу, это не было случайностью. Я — часть какого-то большого плана, тебе от меня что-то надо.
Он сжал ее челюсть. Его пальцы нажимали на нервные узлы за челюстными мышцами.
— Моя главная психологическая травма, — сказал он, — состоит в том, что я не могу положиться на женщин. Женщинам всегда надо еще чего-нибудь, кроме любви. Или твоего тела. Или твоей славы. Или денег.
Она высвободила голову.
— Я рада, что мне не надо этого больше скрывать, — сказала она. — Что все дело в твоем теле.
Он снова стиснул ее челюсть.
— Тут что-то еще не так, — продолжал он. — Ты зашла слишком далеко. Сыграла представление, которое тянулось целых три месяца. Расскажи мне, в чем дело.
Он сжал руки.
— Ты все уничтожил, — сказала она.
И тут она ударила его головой.
