Ему было все равно: выработает он сегодня деньги или нет, и лишь немного проходило напряжение, когда он бесцельно мчал машину по пустынным переулкам без светофоров, неизвестно для чего подгоняя себя: "Быстрей, быстрей!" И как только привычно подкатывал к стоянке, инстинктивно приглушал мотор, тишина ночных улиц с ровным пространством мостовой удушливо наваливалась на него. Тогда он слышал, как в машине четко стучали, отсчитывали время часы с настойчивым упорством заведенного механизма.
Смена кончалась в девять утра. Константин ждал конца смены. Он точно не знал, что должен будет делать этим утром.
"Только не ждать, только не ждать, - убеждал он себя. - Я должен поговорить с Михеевым? Я хочу ясности… Но какой? Ну а дальше что?"
И независимо от того, как пойдет разговор с Михеевым, его мучило это "а дальше что?", и оттого, что он не в силах был полностью представить, что будет дальше, его охватывал нервный озноб, холодок змейками полз по спине.
Мотор был не выключен, печка работала, становилось душно, жарко в машине, пахло нагретым металлом, а он, подняв воротник, никак не мог согреться, и было горячо и сухо во рту.
Потом он не выдержал ожидания конца смены и в восьмом часу утра повел машину к парку.
Константин остановился на набережной, в трех минутах езды от гаража, - здесь он хотел перехватить Михеева по пути. И здесь было удобно ждать, - тут такси проезжали к парку из центра.
Утро начиналось чистое, розовое, со звонким морозцем, с зеркально молодым, хрустким ледком на мостовой. Лопаясь, он брызнул трещинками под каблуками, когда Константин вылез из машины, разминаясь после долгого сидения.
Холодного накала заря надвигалась из-за дальних улиц, краснел лед канавы, подымался парок над незамерзшим стоком бань возле далекого моста. Там, за мостом, над крышами вертикально дымили фабричные трубы; дым не таял, стекленел в небе, и были безмолвны ближние улицы в ранней стуже утра.
Воспаленными глазами Константин оглядывал набережную и небо, хлебнул несколько раз на полную грудь горьковато-холодный воздух - и от глотков этого крепкого студеного воздуха немного закружилась голова. Похрустев каблуками по ледку, он залез в машину, и теперь не было желания двигаться, думать - вот так только сидеть, расслабив тело, ощущая эту пустоту, зябкость морозного утра, в котором, словно на краю света, стояла дымящаяся зимняя заря.
"Вот так хорошо", - подумал ой.
Вместе с напряжением уходила грубая острота реальности, исчезала, покачиваясь, как на мягких рессорах, усталость, вся прошедшая ночь, разговор с Асей… И тут же как вспышка в темноте: "Михеев!.. А что Михеев? Что я должен делать с Михеевым?"
– Машина? Зачем машина? Кто водитель? Эй!
"Не заметил знак!" - вяло раздражаясь, подумал Константин и в ожиданий долгого разговора с дотошным орудовцем разомкнул веки, принял удивленное выражение простецкого парня.
– А что, товарищ, разве?.. А где знак? История повторяется…
– Что?
– Один раз - как комедия, другой раз - как штраф.
И он приготовился зевнуть перед Обычной нотацией, но не зевнул - за стеклом увидел бритое досиня лицо, круто выдающийся вперед подбородок; лицо кричало:
– Что? Кто сказал? Что сказал?
– Я, - договорил Константин. - Доброе утро, товарищ Гелашвили!
Он узнал машину директора парка.
Машина стояла впритирку, от работы мотора покачивался штырек антенны, и стекла, внутренность машины были в багровом освещении. Раскрыв дверцу, вынося ногу в хромовом сапоге на мостовую, Гелашвили рассерженно опрашивал:
– Почему? Почему, я интересуюсь? Корабельников!.. Сидишь и спишь? Кто разрешил? На курорт приехал? План перекрыл?
Гелашвили был в новом, белеющем меховыми отворотами полушубке, щегольски сидевшем на его сильной, атлетической фигуре, как отлично сшитый костюм; правая рука толсто забинтована, покоилась на марлевой перевязи - кажется, вчера поранился в мастерской. Левой рукой он решительно открыл заднюю дверцу Константиновой машины, спросил:
– Что - план перекрыл? Молчишь? Что молчишь?
Гелашвили, соединив в прямую линию брови, подозрительно осмотрел пол и Сиденья, проверил, нет ли следов цемента или извести; материалы эти для перевыполнения плана шоферы иногда прихватывали частникам на коммерческих складах. А этого Гелашвили не прощал.
– Говори - слушаю! - сказал Гелашвили, проверив и багажник. - Почему не работаешь? Когда смена кончается, в девять? Разучился на часы смотреть? Самый образованный шофер парка, отличный водитель, в пример ставили! Пассажир ждет, скучает, а ты на курорте сидишь? (Это была излюбленная его фраза.) Не дам! Разговор короткий! Надоело - уходи, плакать не буду! Лодырей не надо! Я таких шоферов в каждой подворотне найду! Ну, говори, объясняй - слушаю! Куда смотришь? На меня смотри!
– Может быть, я и уйду, - сказал Константин, глядя на фабричные дымы, плавающие среди утреннего неба. - Может быть, - и, посмотрел в глаза Гелашвили, накаленные, неотступные.
– Воевал? - лающе спросил Гелашвили.
– Опять уточняется анкета?
– Ты как винтовку бросил! - крикнул Гелашвили, хищно сверкнув зубами. - Дезертир!
Константин хмуро сказал:
