Наш дом числился в очереди на снос, следовательно был стареньким, с трещинами, в которые постоянно пробирались муравьи и летающие тараканы, хлипкими стеклами, не способными выдержать и простого толчка кулаком. В этом обреченном здании не было общего бомбоубежища, не говоря уже об мамадах[4] в квартирах. В таких случаях, как вещала служба тыла, если нет возможности добраться до защищенного помещения за время сирены (в нашем городе это где-то полторы, две минуты), следует выйти на лестничную площадку, находясь не на последнем и не на первом этажах. Так как в доме было всего два этажа (израильских, где наземный этаж не считается первым), мы состыковались с малочисленными соседями именно на пролете первого. Мать-одиночка с маленькой девочкой на руках, дедуля и парень с собакой вжимались в стены, как будто эти ветхие препятствия могли нас защитить от прямого попадания. Но что нас и правда защищало, это железный купол. Звуки разрывов ракет были оглушающими, я все сильнее утыкалась Генриху в плечо, стараясь не поддаваться панике и сглатывать подступающие слезы. Через несколько минут тишины он сказал, что можно возвращаться. Медиапространство вспыхивало заголовками об атаках Хамаса, о положениях службы тыла и были ли попадания. А у меня в голове крутилась только попытка понять, почему в нас летят ракеты. Конечно, в новостях была информация, что это ответ на точечную ликвидацию какой-то шишки в террористической организации, но меня смущало не то, что они посчитали правомерной реакцией обстреливать жилые районы. А то, что идеология этого общества единомышленников – геноцид нации евреев. Им все равно, кто, что, где, когда. Официальная цель, описанная везде и никак не скрываемая – уничтожение всех евреев. Тогда впервые я задумалась о том, что любая ненависть или неприязнь к человеку по факту того, что он не выбирает – это какой-то фарс.
Будучи уже достаточно взрослой и самостоятельной девушкой я и раньше приходила к мысли, что глупо унижать человека за то, что он не может изменить. Какие-то факторы внешности, место рождения, семья, воспитание – все это человек не выбирает. Я видела, как в моей школе издевались над единственным темнокожим мальчиком, мать которого влюбилась в афроамериканца. Замечала, как низких парней часто шпыняли, а одноклассника аутиста гнобили, хотя он старался просто быть со всеми. Конечно, в школьные годы мне не хватало мудрости понять, что это несправедливо и больше говорит о недоразвитости самих обидчиков. Однако в ситуации, где меня ненавидят просто по факту моего существования я глубоко ощутила, как толпа может быть опасна. Но в тот момент я это поняла еще не до конца.
Отделавшись испугами, которые я скрашивала поглаживанием соседской собачки, и потерянными билетами на самолет не израильской компании (которые первые отменяют все полеты, даже если реальной угрозы особо и нет) мы пережили то обострение. Купили новые билеты и на следующий день в аэропорте встретили множество встревоженых людей, которые стремились покинуть страну по менее радостной причине, чем мы. Очень хорошо я запомнила лицо девушки с грудничком на руках, которая, услышав звук траволатора[5], который звучал точь в точь как начало сирены, заплакала. Будучи на Кипре и отмечая вторую церемонию свадьбы, мы дергались от звуков мотоциклов, и удивляли таксиста, который искренне не понимал, почему мы возвращаемся в страну, где сейчас идет война. Тогда я еще не знала, что недельное обострение лишь маленькая частичка того, что действительно назовут войной.
Несколько лет мы жили относительно спокойно. Я забеременела и родила сына из-за которого пару раз заплакала на праздники. Дело в том, что в Израиле есть две даты, в которые по всей стране в течении двух минут включают сирены. Они немного отличаются от тех, которые оповещают об опасности, но начало их звучания одинаковое. Несколько раз я забывала про них. Первый раз моему сыну было всего пара месяцев. Услышав сирену я дернулась и рефлекторно посмотрела на спящий комочек. Муж сидел рядом и взглядом показал, что дергаться не надо, все в порядке. Однако в моей голове зароились мысли, что мой сын живет в стране, где с самого детства он будет знать какого это, когда на тебя летят ракеты. Он с младенчества выучит как себя нужно вести при разного вида опасностях, и хотя это спасает жизни, мне бы хотелось, чтобы он не знал этой информации просто потому, что ему бы не пришлось сталкиваться с такими угрозами. Но реальность диктует иные правила.