Что ж, и смерть, мой сын, бывает ошибкой. Ты знаешь это по войне. Нет, самое страшное не допросы, не грубость, не истязания, а то, когда человек не может доказать свою правоту, когда силой пытаются заставить подписать и уничтожить то, что он создавал и любил всю жизнь. Все должно кончиться, как ошибка, в которую невозможно поверить, как нельзя поверить, что все чудовищное, что я видел здесь, прикрывают любовью к Сталину.
Поверь мне, что я невиновен.
Поверь мне, что я коммунист, а не враг народа, как тебе будут говорить обо мне.
Поверь мне, что для меня дело партии — это все мое, чем я жил.
Что бы ни было, мой сын, будь верен делу революции, только ради этого стоит жить! Я верю в твою непримиримую честность.
Люби Асю. И береги ее. Она еще ребенок.
Придет время, и оно, мой сын, само разберется в судьбах правых и виновных.
И прости мне то, что мне не хватало сил быть образцом для тебя. А каждый отец хочет этого.
Помни, что я всегда любил вас.
И последнее… Я понял, что должен уехать очень далеко…
Крепись и не горюй. Смерть — не самое страшное…
Твой
В сумерках Сергей вошел во двор института. Огромное здание проступало в сером воздухе, и там было тихо, пусто, сумрачно, лишь за деревьями светилась единственная полоса окон на втором этаже — то был читальный зал библиотеки.
Подняв воротник плаща, Сергей стоял на институтском дворе под тополями, капли пробивались сквозь листву, ударяли по плечам, по лицу его — неприятно холодили брови влагой, и слегка знобило от дождевой сырости.
Целый день он бродил по дождливому городу, без цели шагал по лужам, потом в сумерки начал петлять по мокрым и узким переулкам вокруг института, но, когда увидел со двора яркую электрическую полосу окон читального зала, как бы оборвалось все: лекции, экзамены, разговоры в курилках в конце коридора, горные машины, полуночный треп Косова и Подгорного в общежитии, куда он вместе с Константином заходил иногда поздним вечером, заходил просто так…
«Значит, всё? Это — всё?»
Став под деревьями, он посмотрел в глубину институтского двора, на флигельки общежития, теперь тоже опустевшего, — под желтыми окнами морщилась, лопалась дождевая вода на асфальте.
И не хлопали двери, не звучали голоса — везде было безлюдно.
Он пришел сюда, чтобы увидеть Косова и Подгорного, — знал, что они уезжали сегодня на практику в Донбасс, и он хотел их увидеть.
Когда, миновав двор с прилипшими к асфальту листьями, он на миг заколебался перед дверью общежития, а затем ступил через порог в коридор, освещенный одной матовой лампочкой, остро и едко пахнуло навстречу нежилой обстановкой: темнели сдвинутые к стенам столы, на них — оголенные сетки вынесенных кроватей, зашуршала заляпанная известью бумага под ногами, загремела пустая консервная банка; здесь был сыроватый запах ремонта.
На двери во вторую комнату острием заржавленного рейсфедера было приколото объявление: «Убедительно просим коменданта не беспокоить и не врываться. Уедем сами. У нас час отдыха. Спасибо за внимательность. С почтением — Косов, Подгорный, Морковин».
Сергей усмехнулся, толкнул дверь.
В комнате был хаос: всюду чернели кроватные сетки, матрацы вздыблены, свернуты в рулоны, на тумбочках кипами лежали старые конспекты, стол завален обрывками чертежей, на подоконниках валялись пузырьки из-под туши — и здесь был тот же ремонтный беспорядок.
Час отдыха заключался в том, что в дальнем конце комнаты, на голой сетке, навалив под голову стопу учебников, лежал, вытянув ноги в носках, Подгорный и задумчиво курил, на ощупь стряхивая пепел в горлышко бутылки от пива, стоявшей на полу.
Рядом в широких и длинных болтающихся трусах, в майке, потно прилипшей к толстой спине, возился, трещал деревянным, как сундук, чемоданом Морковин, он наваливался коленом на крышку, дышал озлобленно: в чемодане что-то не умещалось. Подгорный не обращал на него внимания.
— Здорово, — сказал Сергей. — Час отдыха? А где Косов?
Он остановился посреди комнаты, руки в карманах, с плаща капало, капли шлепали по газетам на полу.
Подгорный быстро повернул лицо к нему, глаза округлились, лоб пошел гармошкой; и приподнялся, уставясь на ботинки Сергея, обляпанные грязью.
— Здоров… Сережка! Ты к нам?..
Морковин вскинулся возле чемодана, переступая толстыми, чуть кривоватыми ногами, учащенно замигал рыжими ресницами и, хлюпнув носом, спросил с изумлением:
— Это как же? Значит, исключили тебя? И ты как? И на практику не едешь?
Подгорный затолкал окурок в горлышко бутылки, оборвал его ядовито:
— Ты бачил, Сережка, морковинский сундук? Думаешь, он горную литературу везет? Заблуждение. Старые галоши, разбитые ботинки, драные рубахи — як собака рвала, а все в сундук кладет. Хозяин! Пригодится на практике. А ты думал! Он знает. Три часа укладывает. Во, погляди, Серега. Да еще на сундуке замок. Он у нас голова-а! Мыслитель! Аж над башкой сияние.
— Отцепись! — Морковин шмыгнул носом, не отводя взгляда от Сергея. — И на практику уже не едешь? — вторично спросил он, съеживаясь. — Значит, всё теперь? Что же тебя, выключили?
