О, тут весь город проткнут насквозь; готические шпили растут из его плодоносной приречной почвы, как когтистые хвосты подземных спящих драконов.
Собор – каменная губка. Он чернеет, впитывает туманы и дождь. Он построен, чтобы внутри дышало неизреченное величие Слова. Но Слово проникло в его каменные поры, проницало аркбутаны и контрфорсы, и он возвышается над городом, как гигантская
Иванов знает, что это И. С его балкона как раз видно самую верхушку, две оси без поперечной черточки.
Но она, конечно, там. Она подразумевается.
Химеры тонко кричат в ночь голосами известняка. И потому ночами по городу ходят табунки букв. Стучат их подкованные металлом башмачки по древним мостовым. Лихо будет, если встретить их банду, – намнут бока, пересчитают ребра. Очнешься – а ты уж не ты, жизнь переписана, и другое имя в паспорте, и другое лицо в пляшущем отражении витрины.
Но Иванов их не боится. Его охраняет Й, что приехал с ним с родины. Й – самая русская буква, самый русский звук, что-то сдавленное в горле, не родившийся, сгинувший, проглоченный стон; Й.
Й научился черпать силу от фигуры собора, освоился, заматерел и ходит, ходит за Ивановым по городу. Фатум языка. Некто в шляпе. Й. Он. Мужского рода.
Иванов любит гулять вдоль Рейна. Большие реки рождают культуры. Дарят им первых богов, нашептывают первые буквы их языков. Ему хорошо здесь, у стремительной воды, хотя он не любит ни стихов Гейне, ни
Он приходит сюда наблюдать. Рейнские длинные, как немецкие составные слова, баржи идут вниз и вверх по реке. Везут гравий, зерно, металлолом, песок. А некоторые, с самой низкой осадкой, с черными бортами, – везут буквы.
Он узнал этот секрет Европы почти случайно. Снимал месяц уединенный домик в Альпах. Составлял по приказу Демянина, давно уже генерал-майора, предсмертную записку и отрепетированные по фразам планы двух телефонных звонков, которые объект якобы должен сделать, прежде чем ее написать и покончить с собой.
Объект жил в особняке в деревне неподалеку. Иванов видел его несколько раз в ресторане на площади. Беглый русский банкир спрятался тут и писал книгу воспоминаний. А Иванов медленно, в скупых деталях, писал его смерть.
Записку будут читать графологи и лингвисты. Анализировать почерк, обороты речи. Подделку непременно выведут на чистую воду.
Но он гарантирует подлинность.
Что сгенерировала программа симуляции голосов, распознает и разоблачит другая программа.
Но
Там, в Альпах, он писал утром и вечером, а днем уходил в горы. Гулял по ущельям, заросшим темным ельником, дышал хладом сошедшего снега. Й, вечный спутник, не донимал его тут, Иванов встречал его только на улицах Женевы, куда трижды ездил встречаться с куратором. О, женевские улицы, торные пути русских революционеров и русских шпиков! На них Й был в своей среде, двоился, троился: косой человечишко в серой шляпе.
И все же Иванов чуял, что и в безлюдье он не один. Проносятся по склонам косули, ухают филины, кружат над распадками орлы. Но есть еще кто-то. В самих скалах, в корнях гор.
Он вслушивался, прикладывая ухо к трещинам, и слышал, как похрустывает каменная плоть, отмерзая после зимы. А за этим – другой звук, потаенный, дальний, глухой. Будто часто стучит кто-то. Как рудокоп молоточком, простукивая породу. Или наборщица-машинистка.
А потом, заплутав под вечер и решив выбираться по ручью, он нашел пещеру. Тяжелый скальный лоб нависал над ручьем, а под ним, окруженный охристыми высыпками, темнел ее зев.
Он вошел, не зажигая света, чувствуя, что
Се копи, где добывается первичная руда языка. Источник его власти. Но теми буквами уже не пишут, ибо в паучьих их чертах сквозит свастика, и тех значений слов, для которых они были созданы, не имеют в виду. Новые,
Но, поскольку новые слова не тождественны старым, никто не может произнести прежнее заклятье, отпереть подгорные ворота и освободить кобольдов от службы. Тут, в подземельях Альп, старый язык еще производится, ибо он умирает дольше людского века, а кобольдам неведома история. Врата открываются, как ниппель, в одну сторону, и кобольды выдают на-гора то единственное, что умеют производить.
