Подполковник Тищенко, комендант объекта “Ближняя дача”, заканчивал вечерний обход. Ему, собственно, не вменялось это в обязанность. Есть начальник охраны – он и обязан посты проверить. Но Тищенко знал, что так нужно. Так требуется. Он служил здесь двенадцатый год. И кое-что понимал про это место, чего не найти в инструкциях. О чем не скажут вслух даже старожилы.
Тищенко-то сразу уловил, что у Дачи есть свой характер. Их, офицеров и прапорщиков, отбирал сюда отдел кадров, и весьма пристрастный отдел кадров. Характеристики, анкеты, послужные списки – все должно было быть на высоте.
Но все же решала – Дача. Кто ей не нравился, того старый дом выживал, кого – медленно, кого – скоро. У него, у дома, было весьма недоброе чувство юмора.
Кинолог прапорщик Нефедьев, прежде убежденный трезвенник, спился и вылетел со службы – собственные же псы покусали.
Капитан Малофеев, начфин, пунктуальнейший человек, забыл в такси портфель с секретной платежной ведомостью. И ладно, заработал бы выговор, – но именно в это такси сел следующим пассажиром установленный сотрудник посольской резидентуры Франции.
Майор Пожигайло, завхоз, выпускник Энергетического института. Трудяга, боготворивший Дачу, добывавший краску, цемент, стекла, мебель (даже в их ведомстве не все было ладно со снабжением, чего уж), – получил удар током, когда включил новенький чайник у себя в каморочке. Паралич, жизнь овоща.
Лейтенант Кириллова, старшая над горничными. Генеральская дочка, между прочим. Пухленькая, а красотка. Одевалась – шик. Тищенко к ней подкатил было, да не вышло, не ее калибра он был ухажер. Разбилась насмерть в машине, аккурат у “Праги”, на правительственной трассе, что связывает Кремль и Дачу, с каким-то фарцовщиком. Даже ее отец не смог дело замять.
Или – совсем недавно, три месяца тому назад. Старший лейтенант Андреев, атлет, рост 189, динамовец, вице-чемпион Девятки по троеборью, мастер спорта по самбо, да и стрелок, каких поискать. Хотел утихомирить в метро какого-то пьяного сморчка, бродягу, как потом выяснилось, высланного за сто первый километр. Не блатного, не приблатненного даже. И словил перочинный нож в артерию, истек кровью на “Партизанской”, скорая не успела.
После Кирилловой, кстати, Тищенко и понял, что не только в Даче тут дело. Любил он ее, девицу беспутную, потому и почувствовал. Он сам был деревенский, из глухого угла, путь наверх выгрыз, в педагогический институт поступил после пограничной службы, там и пригласили в органы. Но помнил он свой лесной угол дремучий, детство голодное помнил – много было брошенных деревень в округе, и шарили они с ребятами по пустым домам, баловались. Разная там нежить шутковала, жуть нагоняла, но место свое знала и силу невеликую. Годную лишь, чтобы пацанят пужать.
Не в Даче было дело.
В Хозяине.
В Хозяине, который тут умер.
Его это была манера. Его хватка.
Его власть.
Они побоялись разрушить
Оставили будто на всякий случай, если
Но Хозяин не ушел.
Годы Тищенко втайне размышлял: каков принцип? Кого
А потом догадался. И с этой догадкой окончательно принял мысль, что Хозяин – здесь.
Не было принципа. Была только чистая власть. Прихоть. Импульс. Сиюминутное желание. Он больше не мог править всеми. И, может быть, это был не
Могли ли они, Хрущев и другие, знать? Догадываться? Они, материалисты, циники? Или просто чувствовали – чутьем псов, не забывших плеть? Инстинктом? Тищенко думал, что чувствовали.
Так-то он и понял про порядки. Про настоящие здешние порядки. Если чувствуешь, что Дача, что Хозяин так хочет – исполняй. Не ты заводил – не тебе менять.
Поэтому он и делал вечерний обход, осматривал забор, прожекторы, колючку. Потом проверял пожарные гидранты, рукава, огнетушители. Он перенял уже страхи дома, боявшегося огня, непотушенной сигареты, молнии, тления, жучков-древоточцев. Бросил курить. Да, тут вообще никто не курил. Здоровое место.
В самом доме ничего очевидно сверхъестественного не было. Хозяин так не унижался. Никаких тебе странных шорохов или полночных скрипов половиц. Силуэтов в конце коридора. Меняющих место вещей. Нет. Даже в день смерти.
