Затем он качнул крылами, наклонил одно — и нырнул. Ровный курс он восстановил метрах в ста от земли, и теперь бешеная штуковина издавала громогласный рев. Трудно было поверить, что такая машина на что-то способна, но для толпы народа, которая уже многие годы видела по меньшей мере четыре фильма про войну в неделю, сцена имела определенное тревожное сходство. Был тут некий привкус заходов «Ф-86» в «Мостах над Токо-Ри» — а быть может, и сходство с «Джеп-Зеро», скользящим к здоровенной барже под названием «Аризона» в «Тора! Тора! Тора!». Или с сотнями других фильмов про воздушные бои, где самолеты налетают быстро и яростно — и сразу начинают палить. Только вот в тех фильмах действие обычно показывают с воздуха, где все расцветает тебе навстречу в ужасающем разноцветье, — а не с земли, где в считанные секунды все прекращается.
Целый ряд храмов почти одновременно взлетел на воздух. Должен был последовать сверхзвуковой выплеск огня, а хитрым ракетам следовало прорваться прямо во входную дверь — БАБАХ! — и ничего, кроме щепок и грибовидного пламени. Самолет и впрямь начал обстрел, но вместо «трах-тах-тах, трах-тах-тах, трах-тах-тах» и аккуратных рядов фонтанчиков грязи проклятые штуковины шли зигзагами, поворачивали и гонялись за тобой. А когда догоняли, то рвались почище гранат.
Затем Сирокко стала выполнять поворот — скоростной поворот — и требовался ей только «кабанчик». Она, должно быть, тащила двенадцатикратную перегрузку, и, не будь там поля, Фея наверняка стерла бы проклятую штуковину в порошок, вспахала бы землю кончиком своего крыла. А так она заходила снова, еще стремительней, стреляя, выпуская все больше ракет, но начиная огонь гораздо раньше — так, чтобы все успели как следует разглядеть идущие на них «бурю и натиск». И она взмыла вверх, почти вертикально, и выпустила три пузатые бомбочки — раз, два, три — а потом продолжала подниматься, удаляясь, пока не стала почти невидима. Повисела в небе — и снова стала падать. Невозможно было, чтобы она в них прицелилась. Нет, сказали они, это что-то сверхъестественное, так не бывает — но она шлепнулась прямо на крыши киносъемочных павильонов — раз, два, три. Вот примерно так. Раз, два, три — и все павильоны стали историей.
Люди и гуманоиды, естественно, уже делали в штаны от страха, но фотофауна была просто в экстазе. Что за метраж! Свалки затевались у транспортировавших камеры вертолетов, что поднимались с пятью-шестью панафлексами, цеплявшимися к их опорам — и шли зигзагами в поисках лучшего ракурса. Большинство из них получили славный метраж ракет, увиденных с точки зрения мишени — кучу кадров, которых до сей поры никто не делал. Какой срам, что никто не выжил, чтобы доставить необработанный материал к проектору!
К тому времени Преисподнюю уже окутал такой дым, что невозможно было сказать, откуда Сирокко залетит в следующий раз. Все прислушивались к громогласным заявлениям ее моторов, слышали, как нарастает их рев. И вот она снова на них обрушилась. Из-под брюха самолета полилось жидкое пламя. Струя выгнулась в воздухе... и чудесным образом упала в сотне метров от побоища — в полукруге с Преисподней в центре. Позднее те, кто выжил, дружно согласились, что ошибкой это быть не могло. Для этого Джонс страдала слишком дьявольской точностью. Она просто демонстрировала всем, что есть у нее в распоряжении, и предлагала задуматься насчет следующего раза. Большая часть толпы с тех пор провела много времени в раздумьях о напалме.
Все это время Гея стояла. Неколебимая как скала. Громадные брови хмурились, пока она наблюдала, как смертоносный комар уничтожает все вокруг. После четвертого захода Гея расхохоталась. Смех ее почему-то казался куда страшнее разрывов бомб или треска пламени.
Джонс пошла на пятый заход — и на мгновение Гея прекратила смеяться, когда рванули архивы. Двадцать тысяч кассет с пленкой превратились в дымящиеся развалины. Десять тысяч редких копий — многие уже невосполнимы. Одной бомбой Джонс стерла два столетия истории кинематографа.
— Не беспокойтесь! — крикнула Гея. — У меня есть почти все дубликаты. — Те, кто выжил, сжавшиеся в комочки под обломками и слушающие, как Джонс готовит очередной заход, смутно сознавали заверения Геи. Богиня же считала, что ее лизоблюды чувствуют потерю так же остро, как и она, — хотя, на деле, любой из них обменял бы всю когда-либо отснятую пленку до последнего сантиметра на один клочок надежды вырваться из этого кошмара. И Гея снова расхохоталась.
Самолет зашел еще только один раз. Некоторые даже почувствовали, что этот заход будет последним, а кое-кто даже возымел достаточно любопытства, чтобы высунуть голову и посмотреть.
