— Кому-то нравится. А остальным... Многие, дай им волю, разошлись бы по домам. Мы ведь их не предупреждали, что вербуем их на время и что единственной возможностью увольнения является медицинское предписание. Половина тех людей уже сейчас думает, что сваляла дурака. — Она указала на огороженную площадку. — Вон видишь частокол? Это еще покруче исправительно-трудовых лагерей. Когда они оттуда выйдут, солдаты из них будут что надо.
Конел это знал; знал он и еще очень многое, связанное с тем, о чем Сирокко только что говорила. Он проводил здесь кучу времени, пытаясь это понять. Конел родился слишком поздно — когда время больших армий давно прошло. Воинская дисциплина была для него чуждой и пугающей. Солдаты, с которыми он общался, казались ему... какими-то другими.
— Они не на шутку готовятся воевать, — заметил Конел. И это была правда. Вся муштра в лагере шла на полном серьезе. Каждого солдата снаряжали коротким мечом, нагрудником из уплотненной кожи — или, для офицеров, из бронзы — железным шлемом, добрыми ботинками и штанами, — короче, основной экипировкой пехоты. Из солдат составляли легионы и когорты, учили римской тактике боя. Создавались легионы лучников. Специалисты по саперному делу учили тому, как сооружать осадные башни и катапульты, которые будут построены на месте из природных материалов. Некоторые подразделения уже отбыли, занимаясь в Япете и Кроне починкой мостов старого Кружногейского шоссе.
— Они должны быть готовы, — сказала Сирокко. — Если та большая драка, что состоится у меня с Геей... если я потерплю поражение, для этих солдат война не закончится. Они застрянут далеко от дома, и Гея не отступится. У нее в Преисподней, наверное, сотня тысяч человек — и все они будут воевать. Они будут плохо обучены — тут Гея предельно небрежна. Но численное превосходство составит четыре к одному. Я просто обязана позаботиться, чтобы они были готовы к бою.
Конелу потребовалось некоторое время, чтобы уложить все это у себя в голове.
— Но ведь у нас уже тридцать тысяч, а люди все прибывают...
— Многие погибнут по дороге, Конел. — Он повернулся к Сирокко, а та явно изучала его реакцию.
— Неужели столько?
— Нет. Я намерена произвести некоторый отсев. Но будут и жертвы. Между прочим, их число и от тебя зависит.
Это Конел понимал. «Римские» легионы будут маршировать под постоянной угрозой атаки с воздуха. И его задачей станет дать отпор гейским Военно-Воздушным Силам.
— А сколько будет самолетов? Ты уже знаешь?
— В смысле, бомбадулей? Уверена, осталось еще восемь боевых групп. Значит, восемьдесят самолетов. Кстати, как там учеба?
— Отлично. Теперь у меня классных пилотов больше, чем самолетов.
— Что касается самолетов, больше их уже не будет. Только те, что есть. Так что поэкономнее.
Конел почувствовал секундное раздражение. Не в обычае Сирокко было так говорить. Взглянув на нее, Конел вдруг с ужасом разглядел, что выглядит она почти на свой возраст. Тяжкая, должно быть, у нее ноша.
— Знаешь, Конел... может, сейчас об этом не время. Я только что вернулась с Робин из одного похода и заметила... что она сильно нервничает.
— В каком смысле? Отчего она нервничает?
— Ну... мне показалось... пожалуй, она боится, что мне все это дело слишком по вкусу. — Она мотнула головой в сторону учебного лагеря, но жест включал в себя и нечто большее.
Думал об этом и Конел.
— Мне уже приходило в голову, — сказал он, — что твою должность у тебя уже никому не отобрать. Даже если ты пойдешь на выборы.
— Ты прав.
— Это колоссальная власть.
— Да, верно. Я сказала тебе, как это будет выглядеть — еще в самое первое наше обсуждение. Но слышать — одно, а видеть — совсем другое.
По спине у Конела поползли ледяные мурашки. Давненько такого не случалось. Средоточием его вселенной была эта загадка по имени Сирокко Джонс. Их взаимоотношения зарождались в крови и страдании. Их связь прошла этап господства страха и подчинения, затем этап признания, едва ли не поклонения... и наконец пришла к дружеским узам.
Но глубоко в душе у Конела всегда оставался крошечный кусочек сухого льда.
Тогда, в пещере, Конелу одно время казалось, что он умрет. Сирокко и Менестрель уже килооборот с лишним не возвращались. Конел существовал в полусонном состоянии, вполне соответствовавшем неизменному свету. Оставленные ему скудные продукты давным-давно закончились. Конел смотрел, как мясо буквально тает на его костях, и понимал, что его бросили.
Казалось, такого не может быть. Он не ожидал, что Сирокко это сделает.
Но это же рождало в Конеле странное чувство превосходства. Он уже выучил несколько уроков о себе самом и знал, что парень, который изголодается до смерти за несколько следующих недель, сделается лучшим мужчиной, чем тот, что однажды подошел к затянутой в черное незнакомке в титанидском баре. Если Сирокко позволит ему умереть, это станет для нее потерей.
