Вдали возвышалась во всей своей несокрушимости Гора Горменгаст, зловещая, словно насильно вытянутая из земли неким волшебником в проклятие всякому, кто увидит ее. Хоть и казалось, будто подножие Горы выпутывается из лесного одеяла всего в нескольких милях от замка, на деле, и всаднику, чтобы добраться до него, пришлось бы скакать целый день. У вершины Горы даже в ясные дни, когда все небо оставалось чистым, обыкновенно теснились тучи, столь же привычным зрелищем были бури, ревущие на ее высотах, и косые полотнища темных дождей, застилающие ее туманный венец, заслоняющие половину жуткого остова Горы, между тем как солнце играло на окрестных ландшафтах и даже на предгорьях ее. Сегодня, однако ни единого облачка не висело над нею, и Фуксия, взглянув после полдневного завтрака в окно своей спальни, удивленно воззрилась на Гору и спросила:
– А где же тучи?
– Какие тучи? – откликнулась нянюшка Шлакк, стоявшая, баюкая Титуса, у нее за спиной. – Какие такие тучи, озорница моя?
– За вершину Горы почти всегда цепляются тучи, – сказала Фуксия.
– А сегодня разве нет, дорогая?
– Нет, – ответила Фуксия. – Куда они подевались?
Фуксия сознавала, что госпожа Шлакк ничего ни в чем толком не смыслит, однако избавиться от издавна приобретенной привычки задавать ей вопросы было непросто. Понимание того, что взрослые далеко не всегда знают больше детей, было чем-то таким, против чего она внутренне восставала. Ей хотелось, чтобы госпожа Шлакк так и оставалась мудрой старухой, выслушивающей рассказы обо всех ее горестях, утешительницей, какой Нянюшка казалась ей всегда, но Фуксия росла и теперь уже ясно видела, насколько слаба и бестолкова дряхлая ее радетельница. Не то чтобы она утрачивала прежнюю преданность и привязанность к ней. Явись такая необходимость, Фуксия защищала бы морщинистую карлицу до последнего вздоха, однако девочка все больше отдалялась от людей, замыкаясь в себе, и не было никого, к кому она могла бы теперь обратиться с безоглядной доверчивостью, чтобы излить свои новые восторги, свои тайные страхи, истории, замыслы.
– Пойду-ка я, пожалуй, прогуляюсь, – сказала она.
– Опять? – отозвалась госпожа Шлакк, на миг перестав качать младенца. – Ты нынче так часто уходишь, ведь правда? Почему ты всегда бросаешь меня?
– Я не бросаю, – сказала Фуксия, –
просто мне хочется погулять и подумать. Это не значит уходить
– Ничего я не знаю, – наморщив
личико, сказала нянюшка Шлакк, – я знаю только, что ты целое лето никуда не
ходила, разве не так, дорогая? А теперь, когда холодно, и ветер, и грязь, ты
каждый день уходишь и возвращаешься вся продрогшая или мокрая. Ох, бедное мое
сердце! Ну почему? Почему
Фуксия засунула руки в большие карманы своего багрового платья.
Это правда, она забросила свой чердак ради сумрачных болот и каменистых тропинок в землях, прилегающих к Горменгасту. Почему? Или она вдруг переросла свой чердак, в котором когда-то не чаяла души? Нет, не переросла, просто что-то переменилось с той страшной ночи, когда она увидела в темноте лежащего под окном Стирпайка. Чердак больше не был неприкосновенным, потаенным, таинственным. Уже не другой мир, просто часть замка. Притягательность его ослабла – безмолвная, темная драма его завершилась, и Фуксия не могла заставить себя навестить его снова. Когда она наконец решилась подняться по винтовой лестнице и окунуться в мглистую, привычную атмосферу, ее пронзила столь острая ностальгия по тому, чем он некогда был для нее, что она отшатнулась от пылинок, роящихся в его воздухе, от смутных очертаний всего, бывшего раньше ее друзьями – от затянутого паутиной органа, от безумного прохода, набитого сотнями ее прежних любовей – и повернула назад, и спотыкаясь, спустилась по темной лестнице, ощущая безысходную скорбь, от которой, казалось, ей теперь никогда не избавиться. Сейчас, при вспоминании об этом, глаза ее потускнели и кулаки сами собой сжались в карманах.
– Да, – сказала она, – я часто
ухожу из замка. Ты думаешь, что я бросаю тебя? Если так, то напрасно, ты же
знаешь, как я люблю тебя, правда? Ведь
Она выпятила нижнюю губу и взглянула на госпожу Шлакк, нахмурясь, – но нахмурясь лишь для того, чтобы сдержать слезы, ибо в последние дни Фуксию разымало такое одиночества, что слезы, казалось, всегда были у нее наготове. Никогда не видевшая от родителей ни особой суровости, ни особой ласки, одно только безразличие, девочка не сознавала, чего ей недостает – любви.
Так оно было всегда, и всегда Фуксия возмещала эту недостачу, слагая рассказы о своем Будущем или расточая собственные запасы любви на вещи, заполнявшие ее чердак, а в последнее время – на то, что она находила и видела, бродя по пустошам и лесам.
– Ведь знаешь же, правда? – повторила Фуксия.
Нянюшка, с ненужной силой укачивавшая Титуса, подобрала губки, указывая, что его светлость спит, и что голос Фуксии звучит слишком громко.
