Госпожа Шлакк легонько припудривает то, что шевелится в тени, накрывающей один конец свертка, потом оглядывается вокруг, ибо различить, что она, собственно, делает, ей трудно – слишком темны тени, в которые погружена спальня Графини. Глаза Нянюшки мечутся туда-сюда в красных ободах век, и подергав себя за нижнюю губу, она еще раз склоняется к Титусу. Затем взгляд ее снова обращается к Графине, которой, похоже, уже надоело возиться с волосами – сооружение на голове остается незавершенным – как будто некий порывистый архитектор скончался, не успев возвести причудливую постройку, а как ее достраивать, никто больше не знает. Госпожа Шлакк оставляет кровать и полушажком, полупробежкой подлетает к столу под люстрой, срывает с него свечу, ввосщенную в усеянное птичьим семенем дерево и, засветив ее от другой, высокой, мерцающей, возвращается к сиреневому цилиндрику, уже начавшему дергаться и вертеться.
Рука старушки, поднимающая восковой свет над головкой Титуса, подрагивает, пламя свечи колеблется, и кажется, будто головка скачет с ним вместе. Глаза Титуса широко открыты. При виде свечи губы его напучиваются, дергаются, и сердце самой земли сжимается от любви, видя, как он неверной походкой приближается к кладезю слез. Тельце его извивается, один из фарфоровых колокольцев издает сладкий звон.
– Шлакк, – хрипло произносит Графиня.
При этом неожиданном звуке легкая, точно пух, Нянюшка взлетает на дюйм-другой в воздух и вновь приземляется с болезненной дрожью в сухих коленках, – но не вскрикивает, успев, пока в глазах ее темнело от страха, закусить нижнюю губу. Старушка не ведает, какую совершила оплошность, да никакой она оплошности и не совершила – просто, стоит ей оказаться в комнате Графини, как ее сразу охватывает чувство вины. Отчасти оно порождается тем, что Нянюшка раздражает Графиню и неизменно чувствует это. Поэтому отвечает она, заикаясь, тонким, дрожащим голосом:
– Да, о да, ваша светлость? Да... да, ваша светлость?
Графиня не оборачивается, она разглядывает себя в треснувшем зеркале, опершись локтями о столик и опустив подбородок в сложенные чашей ладони.
– Ребенок готов?
– Да, да, совсем, совсем готов. Уж так готов, ваша светлость, да благословят небеса его крохотную малость... да... да...
– Меч прикреплен?
– Да, да, меч, про...
Она едва не сказала «противный, черный меч», но успела нервно одернуть себя, ибо кто она такая, чтобы высказывать свои чувства, когда дело идет о ритуале?
– Но только ему жарко, – торопливо продолжает она, – его тельцу так жарко во всем этом бархате, хотя, конечно, – старушка, кивает, глуповатая улыбочка то появляется на ее сморщенных губках, то исчезает, – он очень красивый.
Графиня медленно поворачивается в кресле.
– Шлакк, – говорит она, – подойди-ка сюда, Шлакк.
Старушка с буйно бьющимся сердцем обходит кровать и замирает близ туалетного столика. Сложенные ладошки ее прижаты к плоской груди, глаза вытаращены.
– Ты так и не приобрела представления о том, как следует отвечать на простые вопросы? – медленно произносит Графиня.
Нянюшка трясет головой, на каждой щеке ее вдруг расцветает по красному пятнышку.
– Я умею отвечать на вопросы, умею! – вскрикивает она, сама пугаяся своей бестолковой пылкости.
Графиня, похоже, не слышит ее.
– Попытайся ответить хотя бы на следующий, – мурлычет она.
Госпожа Шлакк склоняет головку набок, насторожившись, будто серая птичка.
– Ты внимательно слушаешь, Шлакк?
Нянюшка кивает, судорожно, точно разбитая параличом.
– Где ты познакомилась с этим юнцом?
Наступает молчание.
– Со Стирпайком, – добавляет Графиня.
– Давно, – отвечает Нянюшка и в ожидании следующего вопроса закрывает глаза. Ответом своим она очень довольна.
–
Госпожа Шлакк пытается собраться с мыслями. Где? Ох, где ж это было? – гадает она. Так давно... И тут она вспоминает, как юноша вдруг появился вместе с Фуксией на пороге ее комнаты.
– Он... с Фуксией... О да... да, там была Фуксия, ваша светлость.
– Откуда он взялся? Ответь мне, Шлакк, а потом доделай мою прическу.
– Да я и не знаю... И не знала никогда... Мне никто ничего не говорит. Ох, бедное мое сердце, нет. Откуда же он мог взяться-то? – и она вперивает взгляд в нависающую над ней темную тушу.
Леди Гертруда медленно проводит ладонью по лбу.
– Ты все такая же, Шлакк, – говорит она, – все та же умница Шлакк.
Нянюшка начинает плакать, ей ужасно хочется быть поумнее.
– Что толку плакать? – произносит Графиня. – Никакого нет толку. Никакого. Мои птицы не плачут. Во всяком случае, не часто. Ты была на пожаре?
Слово «пожар» пугает госпожу Шлакк до колик. Она стискивает ладошки. В слезящихся глазках ее мелькает что-то дикое. Губы Нянюшки дрожат, ибо воображение рисует ей взвивающиеся вокруг языки пламени.
– Закончи мою прическу, Нянюшка. Встань на стул и займись ею.
