Напротив двери, через которую они вышли, лестница спускалась в середину нездорового вида залы. Миновав и ее, вся троица оказалась в начале дурно освещенного коридора, по стенам которого во множестве висели выцветшие гравюрки. Некоторые были обрамлены, но лишь малая часть этих последних могла похвастаться неразбитыми стеклами. Нянюшка с Фуксией, которым коридор был хорошо знаком, не обратили внимания ни на запущенное его состояние, ни на поблекшие гравюры, передававшие в дотошных, но не отмеченных печатью воображения подробностях наиболее очевидные из живописных видов Горменгаста. Стирпайк мимоходом прошелся рукавом по одной-двум, стирая густую пыль, поскольку не в его характере было позволить какой бы то ни было информации ненароком ускользнуть от него.
Коридор вдруг уперся в тяжелую дверь, которую Фуксия с усилием оттянула, впустив вовнутрь сумрак не столь гнетущий – стоял уже поздний вечер и скопление туч быстро пересекало за дверью аспидное небо со скользящей по нему одинокой звездой.
– Ох, мое бедное сердце, как уже поздно! – произнесла Нянюшка, озабоченно вглядываясь в небо и поверяя Фуксии свои мысли шепотом, до того опасливым, что можно было подумать, будто она боится, как бы ее не подслушала небесная твердь. – Как уже поздно, единственная моя, а мне ведь к матушке твоей возвращаться. Я ей должна попить принести, бедной моей великанше.
Перед ними простирался обширный двор, в дальнем углу которого стоял трехэтажный дом, соединенный с основным массивом крепости арочной подпоркой. В дневное время дом этот странно выдавался на фоне вездесущего серого камня Горменгаста, ибо выстроен он был из твердого красного песчаника, добытого в некоем карьере, которого с тех пор никто отыскать так и не смог.
Фуксия ощущала страшную усталость. День оказался перегружен событиями. И вот теперь, когда последние его остатки капитулировали на западе, она все еще была на ногах, в самом начале, а не в конце нового испытания.
Госпожа Шлакк все сжимала и сжимала ладошки, а подходя к парадным дверям дома, вдруг остановилась и по привычке, обозначавшейся в ней в минуты смятения, подняла ладошку ко рту и потянула себя за нижнюю губу, старые водянистые глазки ее слабо вглядывались в Фуксию. Она уж было начала что-то говорить, но тут звук шагов заставил ее и двух ее спутников обернуться и уставится в темноту, из который к ним приближался какой-то человек. Продвижение его сопровождалось чуть слышным потрескиваньем, как будто снова и снова ломалось нечто хрусткое.
– Кто там? – спросила госпожа Шлакк. – Кто там, единственная моя? Ох, какая темень!
– Всего-навсего Флэй, – ответила Фуксия. – Пойдем же, я устала.
Но их уже окликнули из темноты.
– Кто? – каркнул жесткий, сдавленный голос. Присущая господину Флэю манера выражаться была пусть и не всегда удобопонятной, но, во всяком случае, немногословной.
– Что вам, господин Флэй? – прокричала Нянюшка, немало удивив тем и себя самое, и Фуксию.
– Шлакк? – снова спросил жесткий голос. – Нужна, – добавил он.
– Кто нужен? – пропищала в ответ Нянюшка, которой обхождение Флэя с нею всегда казалось несколько бесцеремонным.
– С вами кто? – пролаял Флэй, которого уже отделяло от них всего несколько ярдов. – Только что три.
Фуксия, давно овладевшая искусством истолковывать восклицания отцовского слуги, поспешила обернуться и – с удивлением и облегчением – обнаружила, что Стирпайк исчез. Но не примешивалась ли к этим чувствам и толика разочарования? Протянув руку, она прижала к себе старую няню.
– Только что три, – повторил Флэй, подошедший совсем близко.
Фуксия хмуро покачала головой и резко повернулась к Флэю, конечности которого, казалось, отставали от него, заблудившись в темноте. Усталость сделала ее раздражительной, и теперь она выплеснула на сурового слугу чувства, которые в течение некоторого времени сдерживала.
– Уходи! уходи! – закричала она. – Кому ты здесь нужен, глупый, сварливый человек! Кому ты нужен? – орешь «Кто здесь» и думаешь, ты такой важный, а ты всего-навсего тощий старик! Иди к отцу, там твое место, а нас оставь в покое!
И Фуксия, громко и изнуренно заплакав, подскочила к иссохшему Флэю и, обхватив его поясницу руками, залила слезами жилет старика.
Руки Флэя остались свисать по бокам, ибо прикоснуться к леди Фуксии, даже из самых добрых побуждений, было делом неподобающим, – в конце концов, он всего лишь слуга, пусть и самый главный.
– Уйди, пожалуйста, – сказала наконец Фуксия, отходя от него.
– Светлость, – произнес слуга, почесав в затылке. – Светлость хочет ее.
И он дернул подбородком в сторону старой няньки.
– Меня? – вскричала нянюшка Шлакк, до этого мига посасывавшая свои зубы.
– Тебя, – сказал Флэй.
– Ох, бедное мое сердце! Когда? Когда он меня хочет? Ох, дорогой мой! Чего он хочет?
– Хочет завтра, – ответил Флэй, развернулся и пошел в темноту, и скоро скрылся из глаз, а несколько погодя затих и хруст его колен.
