Титус Гроан полностью

Флэй тяжело поднимается на ноги. Он — первый слуга своего господина. Он обязан разложить одежды Графа и помочь ему приготовиться к Великому Завтраку, даваемому в честь его единственного сына. Что до этого жалкого сопляка, то он в спальне его светлости и не у места, и не ко времени. Да и Доктору делать здесь больше нечего.

Положив ладонь на дверь гардероба, Флэй с хрустом поворачивает голову.

— Я справлюсь, Доктор, — говорит он.

Взгляд его перемещается с Доктора на Стирпайка, и Флэй поджимает губы, выражая смесь презрения с отвращением.

Выражение это не минует внимания Доктора.

— Совершенно верно. Совершенно, совершенно верно! Его светлости с каждой проходящей минутой становится лучше, так что мы здесь более не нужны, определеннейшим образом не нужны, клянусь всем и всяческим тактом. Вот именно так бы я и сказал, ха-ха-ха! Подумать только, не нужны да и все тут! Пойдемте, Стирпайк. Пойдемте. А кстати, откуда это у вас кровь на лице? В пиратов играли или застукали тигра в своей постели? Ха-ха-ха! Впрочем, об этом после, друг мой, об этом после.

И Доктор начинает теснить Стирпайка к двери.

Однако Стирпайк не любит, когда его оттесняют.

— После вас, Доктор, — говорит он, вынуждая Доктора выйти первым. Прежде чем закрыть за собой дверь, Стирпайк оборачивается и доверительным тоном сообщает Графу:

— Я позабочусь о том, чтобы все было готово. Предоставьте это мне, ваша светлость. Еще увидимся, Флэй. Ну что же, Доктор, в путь.

Дверь закрывается.

Много больше часа Тетушки, практически не шевелясь, просидели одна супротив другой. Столь долгое разглядывание человеческого лица объясняется, конечно, тщеславием, а в случае Тетушек — тщеславием, и одним лишь тщеславием, ибо зная, что черты их тождественны, что на лицах обеих лежит одинаковое количество пудры, и что время, потраченное ими на причесывание, также одинаково, они не питают сомнения в том, что, разглядывая одна другую, разглядывают, в сущности говоря, самих себя. Обе одеты в лучший их пурпур цвета настолько разительного, что глазу, обладающему нормальной чувствительностью, на него больно смотреть.

— А теперь, Кларис, — наконец произносит Кора, — поверни свою прелестную головку направо, чтобы мне было видно, как я выгляжу сбоку.

— Почему это? — говорит Кларис. — Почему я?

— А почему не ты? Имею же я право знать.

— Если на то пошло, я тоже.

— Ну так оно на то и пошло, разве нет? Дура!

— Да, но…

— Сделай, что тебе говорят, и я сделаю для тебя то же.

— И тогда я увижу себя в профиль, да?

— Мы обе увидим, не только ты.

— Это я сказала, что мы обе увидим.

— Ну? Так в чем же дело?

— Ни в чем.

— Так давай.

— Что давать?

— Давай, пошевеливайся, поверни свою прелестную головку.

— Прямо сейчас?

— Да. Чего ждать-то?

— Только Завтрака. Но он еще не сию минуту начнется.

— Почему?

— Потому что я слышала, как колокол бил в коридоре.

— И я слышала. Значит, у нас с тобой куча времени.

— Я хочу увидеть себя в профиль, Кора. Повернись.

— Хорошо, Кларис. А это надолго?

— Надолго.

— Но тогда и я хочу разглядывать мой подольше.

— Настолько нам времени не хватит, глупая.

— Почему?

— Потому что его у нас столько нет.

— Чего нет, дорогая?

— Долгого времени, ведь нет же?

— А по-моему есть.

— Ну, вообще-то, у нас многое множество прекрасного времени.

— Ты хочешь сказать — впереди, Кларис?

— Да, у нас впереди.

— После того, как мы займем наши троны, верно?

— Как это ты догадалась?

— Да ведь ты тоже об этом думала. Зачем ты пытаешься меня обмануть?

— Я не пытаюсь. Я только хотела узнать.

— Ну, вот и узнала.

— Что я узнала?

— Узнала и все. Я не собираюсь углубляться в это ради тебя.

— Почему?

— Потому что ты не такая глубокая натура, как я. И никогда такой не была.

— Наверное, я просто не пыталась. Да и не стоит оно того, не думаю. Когда я вижу стоящую вещь, я ее сразу узнаю.

— И когда же, по-твоему, они такими бывают?

— Какими?

— Когда они бывают стоящими?

— Когда покупаешь что-нибудь, тратишь свои деньги, тогда они всегда этого стоят.

— Кроме тех случаев, когда ты их не хочешь, Кларис, ты всегда забываешь об этом. И почему ты такая забывчивая?

Наступает долгое молчание, сестры разглядывают лица друг дружки.

— А знаешь, — ровным тоном произносит Кора, — все они будут на нас смотреть. Нас будут разглядывать на Завтраке.

— Потому что в нас течет настоящая кровь, — заявляет Кларис. — Вот почему.

— И еще потому что мы такие значительные.

— Для кого?

— Для всех, разумеется.

— Ну, пока еще нет, не для всех.

— Но скоро станем.

— Когда этот умный мальчик сделает нас такими. Он все может.

— Все. Все на свете. Он мне сам говорил.

— И мне тоже. Не думай, что он только с тобой разговаривает, потому что это не так.

— А я этого и не говорила, разве я говорила?

— Ты собиралась.

— Куда?

— Возвеличиться.

— А, да, да! Мы возвеличимся, когда придет время.

— Придет и созреет.

— Да, конечно.

— Конечно.

Вновь наступает молчание. Голоса сестер столь ровны и бестонны, что когда они замолкают, молчание кажется не чем-то новым, но продолжением их разговора, лишь по-другому окрашенным.