А потом — белая постель в больничной палате. И цветы. И успокаивающий сердце звездный камень, оставленный, без сомнения, Уингейтом Писли, для меня, как оберег от древнего жуткого зла БЦК — Божеств Цикла Ктулху. Но что-то в карточке, оставленной профессором, не давало мне покоя. Что он хотел этим сказать — «давно потерянному, но найденному вновь»? Неужели он имел в виду, что прошло немало времени? Ну, да ладно — увижусь с ним, вот и спрошу.
А пока что я был здоров если не телом, то душой. И мне не грозила опасность.
А что же с Титусом Кроу?
Наверное, было раннее утро, когда мне удалось заснуть, но сон мой нельзя было назвать мирным. Все, что я прокрутил в мозгу перед сном, начало прорываться к поверхности подсознания, и результат этого можно было назвать только ночным кошмаром!
Сон (кошмар) был про хтонийцев, подземных чудовищ, которые жили по сей день, прокапывали свои туннели в тайных местах Земли и угрожали душевному здоровью всей планеты возрождением древней адской магии и угрозой пробуждения еще более страшных ужасов — вроде мерзкого Повелителя Ктулху и прочих божеств из цикла мифов о нем.
Во сне я вновь перечитывал (вернее говоря, бросал опасливые взоры) на книги и документы, представлявшие немыслимо древнюю «мифологию» — работы типа
В подобных книгах под руководством Кроу я впервые прочел предание из Цикла мифов о Ктулху — о существах, изгнанных со звезд в эпоху юности Земли и плененных здесь более великими существами за богохульство космических масштабов. В моем спящем сознании вновь и вновь проносились чужеродные имена этих зловещих сил — Ктулху, Йог-Сотхот, Итхаква, Шуб-Ниггурат, и жар охватывал меня так, словно я произносил какие-то бесовские заклятия, пытаясь открыть врата ада!
А потом я словно бы на миг возвратился в кабинет Кроу — в расшатавшуюся, едва державшуюся на земле оболочку Блоун-Хауса, — а там стояли эти древние, безумно тикающие напольные часы, и дверца их корпуса была распахнута, и изнутри изливался клубящийся и пульсирующий лилово-зеленый свет… и лицо моего друга начало таять и расплываться, когда он обхватил мои плечи и начал выкрикивать какие-то приказы, а я почти не слышал его слов за свистом и завыванием безумного ветра!
«Титус! — прокричал я в ответ. — Ради всего святого…
Но я увидел не лицо Титуса Кроу, и это лицо вовсе не расплывалось передо мной. Это было лицо Писли — встревоженное, осунувшееся. Писли протянул ко мне старческие, с разбухшими венами руки и крепко держал меня. Его голос звучал бережно, успокаивающе:
— Тиши, тише, Анри! Теперь тебе нечего бояться. Здесь тебя никто не тронет. Тише, де Мариньи.
— Уингейт! Профессор! — в полусне прокричал я.
Я был мокр от пота, все тело у меня дрожало и содрогалось. Странно было так сильно дрожать при том, сколько на мне было гипса и повязок. Я вырвался из рук Писли и в страхе обвел взглядом палату.
— Все хорошо, Анри, — повторил профессор. — Ты в безопасности.
— В безопасности? — Странный сон быстро рассеивался. Я ощутил невероятное облегчение и опустил голову на промокшую от моего пота подушку. — Писли, что случилось? — спросил я. Вопрос прозвучал глупо.
Морщинки на переносице старика разгладились и сменились лукавой усмешкой.
— Я надеялся, что вы расскажете мне об этом, де Мариньи! — отозвался он. — Последние сведения о вас содержались в письме Кроу, которое было найдено на развалинах Блоун-Хауса. Конечно, я не терял надежду, но десять лет — это очень долгий срок, и…
— Что? — прервал его я. — Вы сказали: «
Улыбка вновь покинула лицо старика. Да, лицо было старческое. Намного старше, чем помнилось мне, и, по идее, намного старше, чем должно было быть.
— Да, Анри, с тех пор, как я получил последнюю весточку о тебе, прошло десять долгих лет. — Он нахмурился. — Но наверняка ты знаешь об этом. Ты
— Десять лет… — медленно повторил я. Вдруг я ощутил изнеможение, жуткую усталость. — Боже мой! Я не помню… ничего. Последнее, что вспоминается, — это то, что я вижу…
— Что?
