Перепетуя Петровна, не слишком осторожная в собственных выражениях, не любила, впрочем, чтоб ей говорили дерзости.
– Нет, я не сумасшедшая, а сумасшедшие-то вы с муженьком! Как вы смели мне это сказать? Я, сударыня, дворянка… почище вас: я не выходила в одной рубашке замуж… не командовала своим мужем. Я не позволю ругаться нашим семейством, которое вас облагодетельствовало, – нищая этакая! Как вы осмелились сказать мне это? Не смей ехать! Говорят тебе, Павел, не смей ехать! Командирша какая!.. Много ли лошадей-то привели? Клячи не дали. Франтить, туда же! Слава богу, приютили под кровлю, кормят… так нет еще…
Юлия сначала с презрением улыбалась; потом в лице ее появились какие-то кислые гримасы, и при последних словах Перепетуи Петровны она решительно не в состоянии была себя выдержать и, проговоря: «Сама дура!», – вышла в угольную, упала на кресла и принялась рыдать, выгибаясь всем телом. Павел бросился к жене и стал даже перед нею на колени, но она толкнула его так сильно, что он едва устоял на месте. Перепетуя Петровна, стоя в дверях, продолжала кричать:
– Вишь, как кобенится, вишь, как гнет, – вставай, батюшка, на колена, еще пощечину даст; вот так, в губу бы еще ногой-то! Таковский!
– Ой-ой! Умираю! – кричала Юлия.
Больная, обеспокоенная криком, застонала. Павел был точно помешанный: не помня себя, вошел снова в комнату матери и сел на прежнее место.
Чтобы окончательно дорисовать эту драматическую сцену, явился Михайло Николаич Масуров, весь в мелу, с взъерошенными волосами и с выбившеюся из-под жилета манишкою. Вошел он по обыкновению быстро. Первый предмет, попавшийся ему на глаза, была лежавшая на диване Юлия.
– Это что такое? – проговорил он. – Верно, умерла матушка? Юлия Владимировна! Юлия Владимировна! Что вы такое делаете?
Вслед за тем Масуров вошел в спальню матери и увидел там сидевшего Павла, державшегося обеими руками за голову. Перепетуя Петровна в это время была в девичьей и пред лицом девок ругательски ругала их молодую барыню и, запретив им строго ухаживать за ней, велела тотчас же отложить лошадей.
– Что они, угорели все, что ли? Матушка-то, кажется, жива… еще дышит. Павел Васильич! Братец! Полноте, что вы тут делаете?
– Спасите жену, она умирает, – проговорил Павел, – бога ради, спасите!
Масуров пожал плечами и пошел к Юлии.
– Должно быть, угорели; старуху, верно, оттого и схватило.
Юлия по-прежнему лежала на диване с закрытыми глазами, всхлипывая и вздрагивая всем телом; по щекам ее текли крупные слезы.
– Сестрица! Юлия Владимировна! Вставайте, перестаньте плакать, что это вы делаете? Перестаньте гнуться, шею сломаете; постойте, хоть я вам платье-то расстегну. Платье-то какое славное, видно, бальное.
Масуров остановился и несколько минут посмотрел на невестку.
– Что ж мне с ней делать? Ей-богу, не знаю; разве водой вспрыснуть?.. Пожалуй, умрет еще – никого нет, проклятых.
С этими словами он вышел в залу, в лакейскую; но и там никого не было из людей. Делать было нечего – Масуров вышел на двор, набрал в пригоршни снегу и вслед за тем, вернувшись к своей пациентке, начал обкладывать ей снегом голову, лицо и даже грудь. Юлия сначала задрожала, чихнула и, открыв глаза, начала потихоньку приподыматься. Павел, подглядывавший потихоньку всю эту сцену, хотел было, при начале лечения Масурова, выйти и остановить его; но увидя, что жена пришла в чувство, он только перекрестился, но войти не решился и снова сел на прежнее место. Между тем Юлия совершенно уже опомнилась и, водя рукою по лбу, как бы старалась припомнить все, что случилось.
– Здравствуйте, сестрица! Что это такое с вами? Я думал, что вы совсем уж умерли.
– Велите подать лошадей мне, – говорила она, – я не могу здесь оставаться: меня скоро бить начнут. Скорей лошадей мне! Они заложены.
Масуров вышел и скоро вернулся.
– Лошади отложены, сестрица! – сказал он.
Юлия пожала плечами.
– Есть с вами лошади? Дайте мне ваших лошадей!
– У меня извозчик, ma soeur.
– Ничего, проводите меня.
– Извольте, сестрица, да вот как же Павел-то Васильич? Ему надобно сказать: он очень беспокоится.
– Пусть он беспокоится о своей мерзкой тетушке! Дайте мне салоп – он в лакейской висит.
Масуров повиновался. Юлия уехала.
– Куда это Юлия поехала? – спросил Павел, выйдя к Масурову.
– Право, не сказала. Вот узнаем от извозчика, как вернется. Что такое у вас вышло?
Павел вздохнул и не в состоянии был ничего сказать. Явилась Перепетуя Петровна и рассказала Масурову, в чем дело было.
