Пятнадцатилетняя Эйверин потеряла все в один день – дом, родителей, спокойную жизнь. У нее не осталось ничего, кроме цели найти родителей. И она точно знает: разгадка находится в доме властительницы города, госпожи Полночь.Тюльпинс, которому исполнилось шестнадцать, тоже потерял все в один миг. Его единственный способ остаться в живых – поступить в услужение к госпоже Полночь.Что ждет Эйверин и Тюльпинса в этом таинственном доме? И почему они были так нужны госпоже Полуночи?
От мамы тянуло холодом и колкой грустью. Она замерла на краю кровати и невидящим взглядом уткнулась в стену. Эйверин открыла глаза и, поерзав, тихо спросила:
– Все хорошо?
Мама встрепенулась, и лицо ее, бледное и застывшее, ожило. Она ласково погладила дочь по волосам и прошептала:
– Хорошо, моя родная. Спи. Я завтра испеку пирог с ягодами.
– Ну-у-у-у, если только пирог…
Эйви перевернулась на другой бок, пряча в складках одеяла улыбку: день, который начнется с пирога, обещает быть славным. Нужно только лишь поскорее уснуть.
Но стоило девочке сомкнуть глаза, как к ней подобрался дурной, пугающий сон. В нем мама кричала что-то про полночь, а папа отвечал ей еще громче, еще резче: «Я не отпущу тебя, слышишь?! Никогда не отпущу! И мне плевать на твою полночь!» Эйверин успокаивала себя только тем, что кошмар этот не может быть правдой. Ее родители так сильно любили друг друга, что крики и ссоры были им попросту не нужны.
Когда Эйви проснулась, она первым делом повела носом: не пахнет ли пирогом? Но, видимо, мама еще не вставала. Или папа не успел собрать ягод. Тогда девочка решила, что обязательно ему поможет: чем скорее они управятся, тем скорее мама испечет пирог из ароматного теста. А внутри у него будет так горячо и так сладко, что можно обжечь язык, но остаться довольным.
Эйви выбралась из-под тяжелого одеяла, легко спрыгнула с кровати и застыла: как ледяной водопад, на нее хлынула пустота дома. Он показался слишком просторным, необжитым. Старый ковер впился жестким ворсом в босые ноги, а от яркого света, лившегося из окон, ей и вовсе пришлось зажмуриться.
Эйверин накинула на плечи одеяло и вышла в коридор.
– Маа-а-а-ам? П-а-а-а-а-а-ап? – тихо позвала она.
Ей никто не ответил.
Эйви пошла дальше, собирая большим одеяльим хвостом пыль. Обычно в их доме царила чистота, а вот в последнее время мама стала уж очень рассеянной. Они три раза на этой неделе собирались прибраться, но мама вздрагивала и говорила, что с уборкой можно и повременить. А вот прогулка на Серый холм никак не ждет, визит к дедушке ни в коем случае нельзя откладывать, и снежки сами собой, вообще-то, не слепятся.
Эйви радовалась переменам в маме, но вот только губы у той все время дрожали. Будто сейчас она смеется, а потом вдруг ни с того ни с сего расплачется.
Девочка зашла в большую комнату и остановилась: холодом точно тянуло отсюда. Словно окна распахнули, и теперь сквозняк носился тут, как беспокойный пес, да кусал все, что попадется ему на пути.
Но окна были закрыты. А возле потухшего камина сидел отец Эйверин. Тоже потухший. В его черных глазах всегда что-то искрилось, но теперь взгляд опустел. Совсем как у мамы. В руках он вертел небольшую хрустальную птичку тонкой работы, которую пару дней назад смастерила его любимая жена.
– Папа? – спросила Эйви, чуть не плача. Она почему-то ужасно испугалась.
– Настало время полночи, сказала она мне! Сказала и ушла! Вот так просто! – забормотал отец. – Так просто… Взяла и оставила меня… Оставила меня… Нас оставила!
Эйверин опустилась перед отцом на колени, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но он закрыл лицо широкими ладонями и страшно рассмеялся. Эйви, не понимая, что происходит, накинула на голову одеяло и разрыдалась.
Смех постепенно стих, и горячие сильные руки подняли девочку с пола. Отец усадил Эйви к себе на колени, не снимая с нее одеяла, крепко обнял и зашептал:
– Прости меня, Птичка. Я все сделаю, чтобы она вернулась. Слышишь? Я все сделаю.
Над Сорок Восьмым городом плыли красные облака. Но какими еще им быть, если наступила осень? Деревья в парке посовещались да разом и сбросили чуть сероватые листья. Может быть, под налетом маслянистой грязи листья были и желтые, и красные. А летом, наверное, вообще зеленые. Но те, кто родился в Сорок Восьмом после того, как заработал Главный Завод, и не знали уже, что листья бывают разноцветными. Деревья их интересовали примерно так же, как и безликие фонарные столбы.
Но Эйверин родилась не здесь и поэтому любила парк. К тому же фантазия ее достаточно хорошо работала, чтобы представить его красивым. Ночью, когда горожане плотно закрывали ставни на окнах и предпочитали не высовываться, девочка невидимым призраком скользила по узким улочкам и выходила наконец к самой окраине. Туда, куда и днем-то ходят только отчаянные безумцы. Но там разросся парк, и он дарил Эйви чувство защищенности.
Девочке чудилось, что черные безмолвные деревья – это ее личная стража. Чешуйчатая кора чем-то напоминала ей кольчужные доспехи отважных воинов. А уж ветви – раскидистые, волнистые – наверняка были созданы для того, чтобы защищать прохожих от вездесущего неба.
