— Прочь!
Но Розмари лишь еще крепче прижалась к нему:
— Но вот же оно, а-а-а...
Фрэнк чувствовал, как огромная волна, целое цунами неведомого наслаждения словно бы поднимает его над пучиной этой жизни, приближая и приближая яркое солнце, яркое ослепительное солнце, которое, проникая в его жилы, в его кровь, в его сердце и мозг, словно бы растворяет его тело, оставляя вместо него бесконечное счастье.
— Розмари-и-и... — в сладостной судороге задергался он.
Но в следующий момент ужасный и неотвратимый удар обрушился, оглушая его, прокалывая, прорывая острыми железными кольями его барабанные перепонки. И адская вспышка словно разъяла, распяла на длинных иглах его глаза.
— Фамилия?! Номер?! — раздался металлический голос из громкоговорителя.
Фрэнк очнулся, обнаруживая себя снова на досках.
— Леоне, пятьсот десять, — произнес он, автоматически вскакивая и поворачиваясь к видеокамере.
Почти месяц Розмари не решалась заговорить с миссис Леоне о том, что так волновало ее. Они часто созванивались и разговаривали о Фрэнке, о будущем приближающемся его освобождении, о здоровье миссис Леоне и о работе Розмари, но лишь только девушка пыталась хоть как-то навести разговор на прошлые годы, когда отец Фрэнка работал в школе вместе с Драмгулом, как миссис Леоне или трагически замолкала, или резко переводила разговор на другую тему. Наконец Розмари решилась поговорить обо всем с миссис Леоне прямо. «Скажу все, что я знаю про фотографию, — подумала она, — а, может быть, и про дом». Она стала ждать благоприятного случая, чтобы отправиться в гости, и случай скоро предоставился. Миссис Леоне написала очередное письмо сыну и озабоченная тем, что с момента перевода Фрэнка в »Бэйкли», не получила еще ни одного его ответа, попросила Розмари отвезти заодно и ее письмо, когда девушка сказала,что собирается съездить в «Бэйкли» еще раз, передать свое письмо и поговорить о возможности свидания. По телефону они договорились на среду, и весь вечер вторника Розмари промучилась, думая о том, как повести разговор.
