— В том и дело. Ты считаешь, я преступник. Почему? Да, я разбогател, но разве я нарушил закон, который мне Бог дал? Я никого не убивал, не воровал. Но делать деньги, чем весь мир занимается — белые, желтые, красные, черные! — разве Он запретил?
— По христианскому вероучению, человек должен соблюдать закон государства, в котором живет.
— Что ж ты не соблюдал?
— Я не нарушал закон.
— А почему ты в тюрьме?
— Они нарушили, не я. Толкуют закон, как хотят.
— Законник! Что ж это за закон, если он, как дышло, куда поворотишь, туда и вышло! Если я не могу жить где хочу, как хочу, не могу не работать — обязан, не могу продать, что мне не надо и что у меня с руками оторвут, другим позарез, а мне лишнее? Мое — я и цену назначаю. Почему мне запрещают менять шило на мыло: у тебя шило, а у меня мыло — наше дело, если договорились! Если книгу не могу написать, не спрося разрешения у… вертухая, а он ее и прочесть не сможет! А без его позволения разве ее хоть кто напечатает? По-твоему, законно?
— Да, тут ты, пожалуй, прав.
— Вот что такое советская власть,— говорит Арий,— она уничтожает человека не тем, что может его посадить ни за что, может и убить ни за что — законы они толкуют! Она его тем унижает, что не дает жить как он хочет. Бог разрешил, а она — не дает.
— Не разрешил,— говорю,— а попустил.
— Да?.. Ну, я русский язык, наверно, плохо знаю.
— Хорошо знаешь, здесь дело не в языке.
— Еще бы не знать, тридцать лет по лагерям. Русские лагеря, не немецкие… Ты пойми, она человеку не только не дает жить по-человечески, она его ломает, корежит, с детства уродует. Вырос мужик, а не понимает — человек сн или поганая овца, только и сгодится на шашлык, если ее кормить, само собой, а где у нас кормят? И чтоб ему доказать, что он может остаться человеком, если захочет, что эта власть не для людей — знаешь, что нужно?
— Теперь знаю,— говорю.— Показали.
— Доехало. В тюрьму его надо посадить, вот он где поймет — кто он и кто она. Ты мне скажи: таких, как в тюрьме, много ли ты видал на воле?
— Не много.
— Вот я о чем. Решето. Кто просеется, а кто останется. А решето встряхивают, трясут. Десять лет трясут. Еще десять. А потом еще червонец. А он остался, не просеялся. Кто ж Богу угоден — он или власть — она так и не смогла его уничтожить? За кем правда? Или я опять не верно по-русски?
— Все верно, что тут скажешь.
— Чем я промышляю!— говорит Арий.— Я деньги не считаю. Разве в том мой бизнес, за что они меня судят? Мелочевка. Ну заработал, купил-продал, валюта, то, другое… А я, ребята, миллионер. Когда выйду…
— Спрятал, что ли,— говорит Гера,—закопал?
— Закопал. Никто не возьмет. Мои.
— А если реформа,— говорит Гера,— будем прикуривать от твоих червонцев?
— Ты, малый, червонцы сшибаешь, тебя и трясет,— говорит Арий.— Завмаг лапу тебе в карман, народный контроль с тебя тянет. А у меня никто не возьмет.
— В чем же твой бизнес, Арий, в какой валюте?
— Еще не понял? Хреновый ты писатель. Тысяча долларов за любую русскую судьбу, с руками оторвут, не так? Ты за полгода сколько узнал русских судеб? Сотню, не меньше? Помножь тысячу долларов на сотню… А за тридцать лет, как я? Возьми у Мурата карандашик, посчитай?
— Да,— смотрю на него во все глаза,— коммерция…
Здоровенный, руки, как у меня ноги, движения неторопливые, точные. Камеру он на второй день знал наизусть, навидался… Неужто тридцать лет?
Чемпион Латвии по боксу среди юношей… Спортивная карьера на том, впрочем, и кончилась… А сколько правды в его рассказах— да и во всех рассказах, за которые будут нам платить по тысяче долларов! Заплатят-не заплатят, а сейчас он передо мной, рядом на шконке.
Первый раз посадили Ария через год после войны. Мальчишкой. Там самым юношей-чемпионом. Перешел в десятый класс, жрать в Риге нечего, отца нет, у матери их трое. Нанялся на лето в колхоз. А первого сентября собрал тетради-книжки — и в школу. Через неделю за ним пришли. Три года за самовольный уход с работы… Врет или правда? Но ведь могло быть, бывало — все тот же указ от седьмого-восьмого! На том и кончилось его образование и началась борьба за выживание— кто кого, он или о н а ?
— Через два месяца выйду,— говорит Арий, лежим рядом, только мне говорит.— Срок кончится.
— Ты ж на особняке?
— Я всегда на особняке. Суд уже был, дали два года. Ну… как дали. У меня баба, позавидуешь — все может. Как танк. Бутырку в первый месяц купила, каждую неделю передача. И сигареты с фильтром, и ветчина, и икра… Администратор в «Национале». Она и здесь успела. Прижала… Петерса. Видал его?
— Где мне его увидеть?
— Она к нему в кабинет, а он от нее. С первого дня не оставляет в покое. Он во двор, в машину, а у нее машина возле ворот. Догнала в переулке, прижала к тротуару. Он вылез. Ты что, говорит, моего мужика убить хочешь? Он больной, ему то и то надо… Пошли передачи! Увидишь, чем такие бабы кормят…
