События идут своим чередом, мы, в свою очередь, их добросовестно описываем, а о смысле прочего, что тем или иным способом входит в нашу творческую задачу, как и о настроении, с каким мы эту задачу решаем, вправе сказать примерно следующее: это уж наше дело — прямым путем и Бог весть куда идти или вкривь и вкось строить, если что-то впрямь строится. Это уж как пожелаем! Разбавлять ли описание элементами античной, предпочтительно, разумеется, греческой, трагедии, моралью стоиков, философией Сантаяны, отпускать ли шуточки в духе Федора Михайловича и Антона Павловича, громоздить ли барочную лепнину, пугать ли заумью, как Крученых… Каркас задан самой жизнью, а обшивку творим и приспосабливаем как нам заблагорассудится, причем многое не то что делается, а и доделывается прямо на ходу, ведь кораблик наш давно уже в открытом море, и при этом что ни глава — все как будто начинается заново, что чревато определенными трудностями, этакими, с позволения сказать, творческими шероховатостями, но и радостями, конечно, тоже, разного рода приятными открытиями. Более или менее твердо обозначилась пока лишь главная тема повествования, а это суть побег Архипова и пущенная по горячим следам погоня, которую теперь, как по всему выходит, должен возглавить сам подполковник Крыпаев. В отношении следов возможно критическое замечание, что упоминание о них похоже больше на прекрасную фигуру речи, чем на определение действительного положения вещей, а впрочем, возможны и «теоретические» протесты со стороны ряда участников описываемых событий относительно главной темы: как каждый считает себя важнейшим в мире человеком, так всякий подхваченный некой темой персонаж мнит, что именно на его плечи ложатся главнейшие и труднейшие хлопоты по ее развитию. Но что нам эти замечания и возражения!
Именно о развитии сейчас гораздо интереснее поговорить, а может быть, и самое время. Отчетливо складывается своего рода треугольник: несчастный скукожившийся беглец Архипов, видный и гордый подполковник Крыпаев, разнузданный, подлый, без зазрения совести встающий на путь шантажа и доносительства бизнесмен-политик Дугин-старший. Нам отнюдь не приснился долгий и несколько, как бы это обрисовать, аляповатый, что ли, разговор между Федором Сергеевичем и Виталием Павловичем, мы списали его с действительности, причем не прежде, чем убедились, что эта последняя твердо и честно выразилась, а не вздумала представать в качестве непотребной видимости, и в сущности так, как если бы при нем, разговоре, по-настоящему присутствовали. Достигнутый результат дает нам то, что мы вполне готовы присоединиться к хору голосов, подтверждающих достоверность картины, изображающей нависание над беглецом подполковника, в данной версии уподобленного знаменитому в истории литературы дамоклову мечу. Подполковник навис мощно и грозно, какие в этом могут быть сомнения. Но кое-что смущает. Может быть, подполковника зовут вовсе не Федором Сергеевичем? Дугин-старший ведь не прочь, как мы видели, шаловливо увеличивать чины и звания, отводить себе в жизни и в разных занимательных обстоятельствах преувеличенно большую роль и т. п., так отчего бы не предположить у него и желание наградить человека Крыпаева (а за фамилию ручаемся) каким-нибудь выдуманным именем. Но, — говорим мы, отвергая это странное предположение не по существу, а просто за его ненадобностью, — в Крыпаеве главное не имя, а то, что он подполковник и с широчайшими полномочиями прибыл в Смирновск из, как он сам любит выражаться, одного важного ведомства, чуть ли не министерства. Что же в этом может смущать?
Нет, тут что-то другое. Кажется, в самой картине грозного нависания, а мы о ней упомянули выше, заключается нечто намеренное и несколько даже надуманное, взятое, как говорится, с потолка. Ведь достоверность этой картины обусловлена прежде всего тем, что она убедительно проста и способна вписаться в любую реальность, как только та предъявит нам факт побега из мест не столь отдаленных и отклика на него в виде тщательно организованной погони. Всякий бывалый, видавший виды человек подтвердит, что так оно и бывает в жизни: кто-то бежит, кто-то преследует. Но в данном случае все-таки смущает чрезмерная ущербность бегущего, причем особенно бросающаяся в глаза, стоит нам в очередной раз вспомнить о величавости преследователя. Иными словами, причина смущения кроется в психологической стороне дела. Это только роли распределены так, что не подкопаешься, — сама жизнь определяла и распределяла, — а на самом деле ведь вправе же Архипов кое в чем и упрекнуть подполковника, заговорить о его несовершенстве, указать, что он не много достоинства выказал в неприятном, жутком для него разговоре с Виталием Павловичем. И тут же следует оговорить, что намеки на пережитый страх, на позор испуга, хотя бы и минутного, и осечки, которую иначе, как трусостью, не назовешь, это единственное, чем мог бы Архипов смутить уже и самого подполковника, а ничего больше не подсказала бы ему даже и зловеще накрывающая Смирновск молва.
