В Смирновске они остановились у Причудова, который даже и забился слегка в тенетах тщеславия и довольства собой, все оттого, что посещен столь высокими и дорогими гостями. В планах было отпочковаться, о чем знал уже и сам директор, но как же было не похвалиться, не порассказать, сколько всего им сделано для родного города, не потолковать с этими драгоценными гостями вообще на отвлеченные и возвышенные темы? Однако Филиппова интересовали только события в местной колонии, и хозяин тут же показал, что при всех подвижках и выкрутасах отпочкования услужить замечательной организации, какова «Омега», всегда готов. Он еще толком не ведает, куда пойдет после сепаратистского разрыва связей со столицей и какие большие дела станет проворачивать, но уже по тому, как действует сейчас, по-прежнему находясь в услужении, видно, что не пропадет, не сядет в лужу. Не остался в стороне от событий, славно поработал ради общей цели, например, побеседовал с майором Небывальщиковым, единственным, на его взгляд, человеком в лагерной администрации, у кого обнаруживается в голове кое-какая капля разума. Надо отметить, майор, решительно покончив с прежними ошибочными политическими воззрениями, близок к духовному перевороту, а точнее выражаясь, ступил на путь религиозных исканий и находится где-то уже на полпути к Господу. В случающиеся теперь у этого человека минуты рассеянности и безмолвного недоумения можно видеть его стоящим одиноко посреди молельни, с какой-нибудь бережно прижатой к груди церковной утварью. Он не пропускает ни одной службы отца Кирилла, внимательно слушает молитвы и пытается достоверно исполнять разные обряды, а иной раз даже подносит, пока еще, правда, не слишком уверенно, правильно сложенные пальцы ко лбу, как бы в основательном намерении осенить себя крестным знамением.
Еще немного, и можно будет сказать: ого, какова благодать-то, снизошла-таки на офицера. Не скажем, но прокричим мы это во весь голос, радуясь, как дети. Уже сейчас майор Небывальщиков сделался тих, преисполнился смирением. Но бывают срывы, случаются странные выходки… Когда Орест Митрофанович добился аудиенции у него и прямо заговорил о лагерном бунте, майор вдруг довольно резко, чтобы не сказать грубо, вытолкнул гостя из молельни, где началась встреча, фактически под руку, то есть едва ли не насильственно, провел открытым и опасным пространством лагерной территории в закрытый и хорошо охраняемый административный корпус и там, в темном и пустом коридоре, возвестил:
— Негоже в святом месте толковать о бесовских делах.
На Причудова повеяло холодом. Как-то непохоже стало на образ тихого и смиренного офицера, когда вот так с толкотни начал тот встречу. Майор же только покачивал сокрушенно головой и долго молчал. Лоб его покрылся испариной. Наконец он проговорил:
— Дело худое…
— Почему? — удивился Причудов. — Вы же согласны с тем, что порядки в зоне давно пора менять? А ваши коллеги не чешутся. Как иначе сдвинуть их с мертвой точки, если не решительными действиями?
— Вы зачем пришли?
— Как! Вот так вопрос! Следует действовать, я и пришел. Мне майор Сидоров дал разрешение, у меня пропуск, и я сразу к вам, невзирая на все здешние опасности, предпочитая единственно вашу рассудительность, вашу готовность воспринимать новое, прогрессивное… Не принимайте за инспекцию, за ревизию какую-нибудь, да и какой из меня ревизор… Я в частном порядке, просто пора такая. Вот и директор Филиппов учит: действуйте, ребята, бунтуйте…
— К черту директора Филиппова, — зловеще зашептал майор, перебивая успевшего разгорячиться собеседника.
— Как это так? — вскинулся Орест Митрофанович. — Директор человек заслуженный, с ним нельзя… это раньше можно было, а теперь никак нельзя обращаться как с одним из многих, как если бы он человек толпы…
— Вам с вашим директором легко говорить и, что называется, болтать, — уныло возразил майор. — Вам ничего не будет. А им… — Небывальщиков махнул рукой в сторону окна, за которым кучились серые бараки. — Кончится худо…
Орест Митрофанович горячо заинтересовался:
— А как именно? Нельзя ли конкретнее?
— Введут войска.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Ну, введут… и что же? Что дальше-то?
— Будет побоище.
