Я боялся этого каждым уголком своей души, несмотря на то, что находился вне зоны тюрьмы и вне ее правил. Я уже нарушил кучу условий, за которые они с легкостью могли оформить мне бессрочное проживание в одной из камер, поймай меня на своей территории. Мне вспомнились слова заключенных, с кем я вел беседы. Все они говорили о том, что нарушения договора влекут за собой ужасные последствия, и этим словам можно было доверять. Я хоть и сбежал, но по-прежнему не верил в то, что все кончено, и не уверен, что когда-нибудь смогу поверить в это.
– Прости, отец, не могу…
Он понимающе отвел взгляд.
Дальше ели молча. Тишину нарушали лишь треск костра и сочившийся изо всех щелей ветер, стонущий, словно больной старик.
Я посмотрел на свод церкви, где еще просматривались облупившиеся фрески.
– Да вы издеваетесь, – тихонько пробубнил я, глядя на изображенный во весь потолок Страшный суд.
– Мне нужно идти, – встал я с бревна и протянул кружку Иннокентию. – Спасибо тебе, отец, большое.
– Господа благодари, а не меня, – тяжело вздохнул старик и забрал у меня посуду.
А потом горьким извиняющимся голосом добавил:
– Я тебе, к сожалению, больше помочь ничем не смогу. У меня, окромя тулупа да валенок, нет ничего больше, разве что дырявые портки, да рубашонку могу дать, ну и лапти, что достались от деда. Но толку от них немного, это все. – Голос его дрожал, и я понимал, что если он сейчас отдаст мне теплую одежду, то сам, скорее всего, протянет недолго.
Я и не собирался настаивать.
– Спасибо, – гораздо тише сказал я и почувствовал жжение в носу.
Глаза заполнились слезами. То ли от страха перед дорогой, то ли от простой человеческой доброты, которой поделился со мной этот маленький нищий человек и которой мне так не хватало в последнее время. А еще мне не хватало жены. Она – все в моей жизни, моя надежда, моя тихая гавань, куда я плыл из последних сил. И теперь, находясь здесь и сейчас в относительном тепле и безопасности, я отвлекся от всех мыслей, и перед глазами возник ее образ.
«Плевать как, но я к тебе вернусь! Слышишь? Вернусь! А если кто-то против моих планов, то пусть идет в жопу», – вспомнил я Вадика, и, несмотря на внезапные слезы, на лице заиграла улыбка.
Натянув на себя древние рваные тряпки, которые вручил мне Иннокентий, я распрощался с ним и отправился в ночь, искать дорогу к дому.
Конец этой истории был близок, я чувствовал это, оставалось лишь поднажать.
Выйдя на улицу, я снова ощутил «бодрящее» дыхание зимы, громко нашептывающее мне, что я и без того на всю голову отмороженный, раз решился выйти в ночь и пересечь снежное поле в сношенных лаптях и дырявых тряпках. Благо небо было чистым. Призрачно-голубоватый свет миллиарда белых точек звезд и одной жирной луны отражался от снежного покрова, точно от зеркала, и подсказывал мне дорогу.
Выпустив столбик пара и потерев ладони, я решил, что разумнее всего будет передвигаться бегом, и, не раздумывая, стартанул прямо с порога старой церкви.
Ноги тонули в сугробах, несмотря на мороз, я обливался горячим потом, задыхался, обжигая раздраженные легкие холодным воздухом, но не останавливался. Деревня закончилась, впереди было поле, я нашел покосившийся забор рядом со сгоревшей избой, который приметил еще в первый раз, и уже от них прокладывал себе путь по невидимой под снегом дороге.
Бежал я долго, казалось, целую вечность. Изнеможенные ноги подкашивались, мышцы забились и стали дубовыми, но я все равно поднимался и продолжал идти, не давая телу взять верх над разумом и свалиться в сугроб, превратившись в безжизненную остывающую массу.
«Вот она! Трасса, я спасен! Господи, неужели я реально дошел?»
Теплые слезы стекали по обледенелым щекам, растапливая их. Я не мог поверить в то, что у меня получилось. Уже чуть ли не на четвереньках я достиг дороги, где, остановившись, вдохнул полной грудью ядовитый букет запахов. Чудесные выхлопные газы, едкие испарения асфальта, копоть жженой резины и тысячи других зловоний, принесенных сюда миллионами автомобилей. Так пах прогресс, общество, и этот запах был мне милей любого аромата на свете.
Машины неслись без остановки в бешеном потоке, раскидывая по сторонам грязный снег. Трасса была плохо освещена, а встречные огни ужасно слепили. Уверен, что разглядеть стоявшего у обочины полуголого парня, машущего руками, было не так просто. Но добровольно остановиться, чтобы подобрать такого индивида, было бы поступком отчаянного человека. Либо нереально доброго – что то же самое. Признаюсь, я бы сам не стал подсаживать к себе такого пассажира.
«Ну же, кто-нибудь, остановитесь! Вот же он – я! Живой, невредимый, мне просто нужно домой».
Пару раз я выбегал навстречу машинам, но, видя, что те не собираются сбавлять скорость, быстро отпрыгивал в сторону. Машины пулями улетали, унося за собой протяжный сигнал клаксона.
