На протяжении веков, помня о гуннах и монголах, европейский мир с тревогой следил, как в "многоплеменном котле" Евразии бродит биомасса, могущая однажды пролиться до Ла-Манша и Гибралтара. Еще Петрарка, встречая на улицах родной Генуи невольников из Восточной Европы писал: "И вот непривычная, но уже нескончаемая вереница подневольного люда того и другого пола омрачает этот прекраснейший город скифскими чертами лица ("Да, скифы мы…" – А.Ш.) и беспорядочным разбродом, словно мутный поток чистейшую реку…" (опять вспоминаются "чувашские" и "мордовские" типы из бунинских записок). Пророссийская позиция Бисмарка, во многом вызванная, очевидно, германо-русским лицом Петербурга – все же, скорее, исключение, чем правило. Еще в середине ХIХ века в Германии бытовало устойчивое представление о "восточных ордах", оставляющих за собой "разрушение, вонь и насекомых", горящих "скотским желанием" "опустошить наши поля и кладовые…, обесчестить наших матерей и сестер и с помощью тайной полиции и кнута уничтожить любой след свободы, человечности и честности". Немецкий писатель Виктор Хен писал в 1867 году, что "опять может предстоять решающая битва при Халене, об исходе которой никто не знает. Все это уже было. Монголы, пришедшие из глубины Востока, застряли в Силезии, славяне запросто могут остановиться лишь у Атлантического океана…" ("Война Германии против Советского Союза…"). Запад предчувствовал, что из чрева Евразии, в результате многовекового преступного генезиса, выйдет некий чудовищный массовый Гомункулус, кирзовая поступь которого будет громче топота орд Атиллы и Батыя.
