А впору уже было и заскучать от всей этой тошнотворной возни. Наконец-то негодяй в яме. Признаем, опрокинулся он в нее с некоторым, пожалуй, запозданием. Впрочем, это лишь впечатление, а на самом деле чего только не случается в иных местах! Отсюда может показаться чрезмерностью, а там оно, при всей утомляющей долговременности, оказывается чем-то вполне повседневным. Дурнев в яму упал, а словно ничего не случилось; не похоже, чтобы на общем плане как-то отразилось его падение. Но это так, отвлеченное рассуждение, по самочувствию же Дурнева выходило, однако, что с ним совершилось нечто непредвиденное, мол, дело немыслимое и совершенно невероятное. Он и вскрикнул, падая, как крошечная птичка, чего тоже нельзя было ожидать от человека, который столь долго и убедительно свирепствовал и из всех переделок, им же и устроенных, выходил победителем. Архипов спрыгнул вслед за ним, смутно сознавая, что инвалида, учитывая его воинственность, нельзя оставлять один на один с Бурцевым, который теперь беспросветно обезумел от страха, а ему самому не стоит маячить на открытом пространстве, заметить могут в любую минуту. Но этот прыжок в яму подразумевал нечто большее, несравненно большее, чем успел сделать, а яснее выражаясь — натворить, Архипов до сих пор: с Дурневым предстоит объясняться до конца, до упора. Инвалид, резко освободившись от птичьей крошечности, поднялся на ноги. Миг один, и он уже не предполагает ничего иного, кроме как импульсивно и с болезненно возрастающим темпераментом вернуться в образ грозного бога мести и расправы. Да не тут-то было, подбежавший Архипов снова как-то заскочил поверх этой дурневской готовности к обороне и приготовлений к нападению и абсолютно неожиданным ударом в челюсть уложил подлеца.
Бурцев, прижавшись к стене ямы, к довольно ровно срезанному слою почвы, только начинавшей прогреваться после зимних холодов, трясся, мешая малодушие с тщедушием и становясь все неказистей, напитываясь неисповедимым убожеством. В его влажных от слез глазах металось отчаяние, он напоминал затравленного зверька. Не верю! — громыхнул бы маститый режиссер, окажись он в этой яме с надобностью оценить быстрые превращения человека, еще вчера просветленно мечтавшего о креме, пирогах и конфетах. Но это, скорее, не верил сам Бурцев, и не о том речь, что ему, мол, как ни крути, суждено дойти до ручки, — в этом какие были основания сомневаться? — не верил он в способность Архипова одолеть проклятого инвалида. Не верил в спасение, не видел шансов. Из колонии все равно нет выхода, и мстить будут не только Архипову, но и ему — за то, что Архипов попытался спасти его. А разве он просил об этом Архипова? Сейчас Бурцев с особенной остротой почувствовал боль во всем теле, поскольку как ни старался он увернуться от камней, все же иные из них достигли цели. Удивительно еще, что ни один не угодил в голову. А ведь как долго властвовало над слабым умом Бурцева представление, что он не промах, этот Дурнев.
Архипов убивал инвалида. Этого пока не понимали ни сам Архипов, ни Бурцев, ни тем более инвалид с его неказистым, но твердым убеждением, что могущественнее Дурневых нет никого на свете. Лежа на спине под Архиповым, он не только не предчувствовал смерть, но и успевал обрывочно, бессвязно размышлять о страшном наказании, которому подвергнет этого внезапно окрысившегося и зашедшего слишком далеко, на него, властелина бурцевых, посмевшего взгромоздиться ублюдка. Вот только спихнет с себя эту моль, эту гадость, встанет на ноги и расправит плечи! Но Архипов наносил ему удары по голове теми самыми камнями, которые минуту назад сыпались на Бурцева, и предвкушение уже будто бы близкого смывания позора и удовлетворения жажды мести стало тускнеть в сознании Дурнева, пока не померкло вовсе.
Бурцеву думалось, что друга надо бы остановить, пока тот не совершил непоправимое, однако он молчал, не смея шелохнуться, и Архипов продолжал добивать инвалида, никак не сообразуясь с тем, что лицо этого человека уже превратилось в кровавое месиво. Наконец он поднялся и отошел в сторону. Дурнев был мертв.
Замешательство Архипова длилось недолго, воля к бурной деятельности вдруг проснулась в его душе, и будущее в эту минуту неожиданно предстало перед ним в вихре ярких красок, массой какой-то необузданной радужности: он при желании беспрепятственно покинет колонию и на улицах родного Смирновска затеряется с легкостью пушинки. Архипов взглянул вверх и понял, что надо звать подмогу, а иначе не выбраться из глубокой ямы; ему даже вообразилось, что он на дне колодца и небо над ним — величиной с копеечку.
— Помоги мне! — раздраженно, с оттенком презрения, избегая смотреть на жалкое существо, ради спасения которого он убил человека, выкрикнул Архипов.
